Эхо Пещеры Ветров

«… Грезы тают в пургу, дрожит сердца камень. Вечность нитью тонка, но братья мы с вами. Частью точно такой же, что бьется в груди. Знаю, древние камни – мы такие одни». Скалистое обрамление округлого массива ущелья выглядит с высоты птичьего полета на теле долины будто старая рана, а темнеющий зев Пещеры Ветров – запекшейся в ней кровью. Липкая морось облаков теплом занимается осыпаться на лица братьев, развевая светлые и темные волосы и хрипло свистя в ушах. Монстр отчего-то не спешит с детьми к входу в логово, а щепетильно облетает окрестности своего дома в скале, наслаждаясь видом полей, рек, гор и зеленых холмов уже не в одиночку. Ветер, дуя в паруса радуг на его спине, несет чудовище к одинокому каменному шпилю, единственному оставшемуся над землей от осевшей горной гряды. И широкоперый аист следует за ним неотступно, облетая и кружась вокруг, подставляя раз от раза в полете тонкую шею под поглаживания детских рук. Трепещущая на ветру позолота крыльев прикасается то к пальцам Фили, то к ладоням Кили. На пологом горизонте алеет вечер, продавливая лазурь неба розовой дымкой облаков, а те, рассеиваясь по краям, потягиваются таять, сжимаясь в синие горы туч, открывая над собой млечные пути мириад звезд, галактик и вихрей бесконечных туманностей, через которые к земле пробились уже редкие падающие стрелы затухающих огней. Цепкие когти страха необъяснимо почти отпускают братьев. Шлепающие по детским лицам косы жутко щекочут розовую от свежего воздуха кожу, и может, потому старший поддается смеху и какой-то незнакомой совсем, чуждой, но такой приятной свободе внутри, заставляющей расправить руки, словно птица поодаль золотые крылья. Вслед за ним странный недуг радости поражает и Кили, и дети хором заходятся смехом еще звонче, подбадривая монстра лететь стремительнее. И он ускоряется, отражая в металле живота не только камень, кружащийся вокруг торса, но и перистые облака в блеске ручья с двумя крохотными детскими ручками, схватившими друг друга. Облетев каменный шпиль по спирали подъемом вверх, спикировав в копну листвы, чудовище, ощутимо для братьев, пугается сломавшегося посередине прячущегося в ней ствола высокого клена. Кили ощущает из подмышки несущего его по облакам кислый запах пота и прелого листа, но это не смущает кареглазого гнома, наоборот, отчего-то внушает чувство доверия к диковинному живому незнакомому существу, сражавшемуся за брата и дядю. Троица пролетает под кленом, еще неистовее набирая скорость, как ни в чем не бывало, но гномы все же зажмуриваются от испуга, ожидая столкновения и заприметив, как несущий их тоже вздрагивает. Приятное удивление на лице монстра сменяется улыбкой, в которой он расплывается в унисон звону меж собой крючковатых пластин позолоченных волос под ушами. Веки накрывают зелено-золотые глаза. Полет преодолевает все больше и больше мест, захватывающих дух. Как и братья ладонями, монстр дотрагивается изуродованным лицом увядающей листвы в лабиринте верхушек деревьев августовского леса, которой он, кажется, уже касался, но искренне касается вновь в первый раз, пугливо дрожа от каждой щекотки любого из подсыхающих увяданием ароматных листов. Движения парения над землей невесомы, точны и плавны, будто все это уже было в этот самый миг, в это время года. Будущее в этом самом настоящем. Монстр открывает глаза, вырвавшись из облаков сонной неги: две маленькие фигуры в руках рослой и тонкой, повисшей на радугах, вновь плывут по водной глади незаметного у входа в пещеру ручья, рядом с которым он бьет из-под земли. Чудовище глубоко вздыхает. Время пришло. Ветер нежно хватает деревья за ладони ветвей, сдувая листву разноцветных одежд в танец вихрями над водой ручья, но те, оседая на рябь серебра, медленно плывут прочь от черноты Пещеры Ветров кораблями, запущенные будто радугой в небе над ними. Настоящей радугой, живой и сияющей солнечным маревом заката. Плавящие облака алые ряды янтарных лучей оседают на позолоту грустного взгляда. Чудовище радостно ощетинивается морщинами у глаз, смиренно улыбаясь, вдыхая сладкий осенний воздух, прижимая радующихся детей крепче к напуганному, но наполнившемуся надеждой, наконец, сердцу. Направление полета стремительно изменяется, клонящееся к закату солнце переползает по земле половиной красного диска слева направо. Сорванная ветром трава и ветви шлепают братьев по лицам. Листва вместе с прохладными порывами сквозняка, преследуя троицу, влетает за ними во тьму. Темнота пещеры поначалу давит на глаза, силясь сузиться каждым новым мгновением и остановить непробиваемой стеной неугодный ее спокойствию пустоты полет, но повороты, вываливаясь с разных сторон, то и дело мешают ей. Долгожданно загоревшись в центре одинокой колкой шипами света звездой в ночи, тьма расступается круглым входом в знакомый братьям каменный зал пещеры. Приземляясь у центрального сталактита, где когда-то стоял сам, монстр осторожно опускает детей на ноги. Гномы переглядываются, ощущая дрожь в пластинах на пальцах чудовища. Оно устраивается перед ними на корточки, потеряно озираясь, касается детских щек и волос металлом рук, разглядывая и улыбаясь им как-то вдруг грустно и печально. – Оно вспоминает? – догадка, пришедшая в темноволосую голову, отчего-то озвучивает себя чуть ли не сама, прогоняя последний страх из детских душ. – Кто ты? – вопросом, обращенным к не пугающему вдруг, но теперь напуганному существу, Фили соглашается с братом. – Мы тебе кого-то напоминаем, да? Изуродованные пальцы заостряются лезвиями и проскакивают по рунописи на животе. Та покрывается неглубокими царапинами, но они тут же пропадают в безупречной глади золота. Оно не сдерживает слез. Прозрачные капли, вырвавшись на волю, бегут по золоту пластин на лице, и обожженные руки отталкивают детей, содрогаясь и падая на лысую под редкими полосами железа голову. В сторону гномов из черных спины, плеч и рук мгновенно выскакивают жаждущие защитить хозяина от боли погнутые блеском шипы, что бескровно рвут пунцовые борозды плоти и бледную кожу. Но в очередной раз, помедлив, лезвия оседают обратно в тело, когда, падая между братьев, монстр прижимается боком к камню, подтянув к себе колени и тихо заскулив в плаче. Что-то вновь сжимается в сердцах Фили и Кили, и теперь это не ужас, нет. Сила, призывающая обнять жалкое существо у их ног. И они бросаются к нему, повинуясь ей одновременно, искренне обнимая монстра слева и справа. Он затихает рыданием от прикосновений детского тепла, слегка улыбнувшись гномам сквозь слезы. – Мы поможем тебе вспомнить, слышишь? – Фили, я думаю, мы… как тот мальчик из сна… Белокожий… Фили не совсем понимает, о чем прошептал брат, но ощущает, как в ответ руки монстра заходятся судорогой у детских плеч. Лезвия, убираясь, опускаются на маленькие спины, обнажая снова жженую плоть пальцев. Оно обнимает детей в ответ, не понимая ни слова, вжимая в себя металл пластин по всему телу, притягивая невидимой волей к своему лицу и лицам братьев парящий камень. – Вот почему ты идешь за нами? Как тебе помочь? – Подскажи, зачем мы тебе?.. Объясни нам с Кили, что… сделать? – Ему уже не помочь, – голос Торина Дубощита мрачным эхом сокрушает спокойствие созданного и спрятанного монстром в Пещере Ветров зала, – но его пленникам можно. Ведь так? Они живы? – вспотевший гном медленно шагает к детям и тому, кого они так искренно обнимают, теперь не испытывая ни капли страха и восстанавливая сбившееся дыхание. – Ты все истолковал неверно… кем бы ты ни был… – только разочарование наполняет движения и тон мужчины, изнуренно озирающегося вокруг себя. – Когда-то очень-очень-очень давно, в детстве, я слышал про эту… древнее мастерство камня и воды. Я думал, что все это – сказки, привязанные к сокрытому в веках языку… – мрачный взгляд синих глаз проскальзывает по прозрачным изваяниям у стен, пола и потолка, изучая резьбу рун и образ птицы, обнявшей крыльями детей на опрокинутом в загустевшую бордовую жижу столе. – Тот, кто сотворил с тобой такое, осквернил могущественное знание черными мыслями и металлом… Так говорит это рунное слово на твоем животе. И не простым металлом вовсе. Ты – источник редкостных руд, тянущихся друг к другу словно братские души гномов по воле Махала. Не могу поверить – сказки оказались правдой… С самого начала, с рун на камне… Так… трудно поверить, – гном устало прищуривается, подходя к детям и монстру, отодвигая меч на поясе назад, и приседает, чтобы рассмотреть ожившие перед ним легенды как можно ближе. – Ты такой один? Верно?.. Значит, у твоего создателя ничего не вышло? Он и сам не знал, с какой силой играется? Да, эти знания требуют не только жажды власти, но и света в сердце. Надежды в душе. Ты… не человек, не гном, не орк… эта чистая, бледная кожа… Оууу, – на миг суровое лицо мужчины загорается улыбкой. – Так вот откуда такой рост. Невероятно. Ты… сбежал и давно уже прячешься тут? Сколько же лет ты… ждешь? Десятилетия?.. Чудовище бросает в синие глаза Торина искренний безмолвный ответ позолотой зелени своих и принимается медленно гладить детей пальцами по волосам, не отрицая ни единым звуком или движением предположений гнома, к которым, оторопев от интереса, прислушиваются братья. – Это… все что осталось? – глаза гнома останавливаются взглядом на парящем камне. Монстр, не понимая слов, знает, о чем говорит и думает Дубощит. Он видел это бессчетное количество раз в запутанных шарадах времени, которые, наконец, разгадал. – Значит… это не легенды, – Торин Дубощит обреченно спадает на пол, садясь прямо перед жутким ликом монстра. – Хотя… какая теперь разница? Все потеряно?.. Тебе известно, что так будет, и ты знаешь, как будет дальше? Как должно быть? Ты ведь пытался… Но ничего не смог изменить… Ничего нельзя изменить? А может… и не надо?.. Монстр закрывает глаза, не в силах смотреть на обреченное лицо мужчины, утопая на миг в запахе волос детей. Момент, который он проживал мириады раз, но который настоящим оказался во сто крат ярче и теплее. – Так много силы! Такая мощь… столько желаний и возможностей… и все растрачено впустую… Каково это? Обладать ею? Ты… не ответишь?.. – широкие пальцы гнома дотрагиваются до пластин на голове монстра и скатываются по ним с чуть слышным звоном к плечу. – Этот металл, этот драгоценный сплав, он… словно мечты… Они окрыляют, защищают, сражаются за душу, что соткана в них плотью жизни. Чужие мечты или свои… Не важно. Обидно, что стоит только ими открыться… и сразу станешь чудовищем, монстром среди ужаснувшихся? – черты лица мужчины вдруг заостряются, тени вваливаются мешками под синь глаз и на щеки, изгибая крючковатый нос еще больше, подыгрывая безумной ухмылке, растягивающей задрожавшие губы. – Спрятанные в камне законы мироздания, приращенные к плоти. К самой жизни. Живое в неживом. Ты не представляешь, КАКОЕ ты чудо!!! – одна из пластин, закругленная словно волос, лезвием на конце рассекает неряшливым прикосновением грубую кожу мизинца. – Дядя… – …что с ним будет дальше? – Под унисон детских голосов гном подымается, задумчиво растирая кровь по пальцам и, повернувшись к монстру спиной и опустив понуро голову, отвечает племянникам: – То, что суждено? Мы, потомки Дурина, обязаны почитать и охранять, а при необходимости, разрушать его оковы воды и камня, ее узы, объединяющие нас в единое целое… Объединявшие… Эти слова словно будят чудовище от дремы. Монстр глубоко вздыхает, подкашиваясь на сломанном механизме в ноге, но выпрямляясь в полный немалый рост над гномом. Обернувшись, существо наклоняется к братьям, не давая им произнести вопросительных слов в сторону дяди, и вновь берет угольными пальцами их розовые ладошки. Крупица древнего могущества прошлого в очередной раз опускается между ними и оказывается сжатой в детских руках. Синяя молния, одна, затем другая, еще и еще, словно бушующая гроза в ночном небе, видение распускается в сознаниях братьев. Они видят мать, что плачет, смеясь при этом, и заворачивает крошечные детские тела в одеяльце, целуя маленькие пухлые ручки, к которым тянутся мужские пальцы. «Вернись домой» – рунные символы, дочерченные женщиной на камне монстра, вырисовываются во мгле, звеня пятнами мыслей в ушах, и меняют картину мира, исчезая, но принося образ дяди Торина, ловящего старшего почти у самой пахучей землею травы. Мужчина прищуром озирается и с радостью замечает у ноги доползшего младшего, над которым женским раскатистым смехом откуда-то невидимая, но столь близкая, заливается мать. Огнем в камине вспыхивает прошлый поздний ужин, мать и дядя переглядываются. Мужчина разламывает пищу для детей: – Иногда ожидая чего-то, нужно прождать всю жизнь. Слова на миг предстающего во тьме перед ними белокожего мальчика заглушают бас Торина Дубощита и пронзают разумы детей эхом: – Это… ключ… держи… крепко… мою руку… Я… освобожу… тебя. Закрытые глаза не дают братьям возможности узреть, как монстр, повернувшись к гному, чуть заметно кивает, развернув того к себе лицом, отчего синие глаза встречаются с зелено-золотыми. – Ты бы мог стать величайшим богатством моего рода… Мое собственное несокрушимое оружие… Древняя мощь Короля-под-горой… канувших в забвение королей, подаривших бы мне и моему дому свободу… Мощь, укрощающая драконий недуг… Ненадолго монстр кладет руку на огромный сталактит позади и окидывает сиянием взора все остальные. Гном, понимая знак, отводит взгляд, еще более набирающий тяжесть, в сторону. Чудовище внимательно прослеживает за мужчиной, смотрящим на детей. – Детство – золотой песок времени сквозь пальцы. Времени, когда жестокие законы жизни еще не вторглись в невинный мир грез и не изменили его навсегда, превратив детей во… – испачканные в человеческой крови, изможденные, но еще не иссякшие розовощеким задором, Фили и Кили с камнем в ладонях, зажмурившись, дрожат, будто от снящегося кошмара. И это заставляет их дядю замолчать на мгновение смутных дум. – Ты будешь их искать, – брошенные, будто в никуда, камни слов гнома неумолимой тягостью опадают на бледные веки, и те чуть опускаются на золото в изумрудах глаз, делая взгляд чудовища острее бескрайней усталостью и пронзительностью покорности. Полуметаллическая кисть протягивается к гному и вынимает из ножен на поясе мужчины руническое оружие, вкладывая то рукоятью в мозолистую ладонь и обращая внимание синих глаз на себя. Рука монстра подымает руку гнома и движет острие к щербатому от ран и железа левому боку. Меч кротко и мерно отсчитывает пластины у ребер, задевая каждое из них, что, тихо задвигавшись, молят о пощаде. Сталь останавливается у груди слева, у промежутка с начиненной железом пунцовой кожей между металлом. Пальцы свободной от оружия руки гнома нависают над рунописью на животе монстра, и Торин Дубощит неистовым говором произносит неясное. Сквозь видения братья слышат тайный язык гномов, сам Кхуздул, древнее знание, вышепчивающееся из уст дяди. Ни единое слово детям незнакомо, разборчивы только слога и звуки сочетаний секретных символов, звучащих как будто наоборот:

«,naba ar dan in hkeleG ,kelef uZ .niriz nugran utbirdI. ,dazahk usru-di fhkI ,niruD tarku'm rimhtI .niriz nugran ab udruk zA».*

Холодный металл перстня гнома колким мгновением звона встречается гербом Эребора с рунописью на теплом железе живота. Подергиваясь рябью, последовательность символов тает в ставшем на момент жидким золоте и пропадает вовсе под мозолистыми пальцами. – Ты так долго ждал своей судьбы… – Торин Дубощит шепотом произносит слова, знакомые монстру с детства, переплетясь ими с эхом голоса бледного кожей ребенка в видениях Фили и Кили: – Это – ключ… держи… крепко… мою руку… Я освобожу тебя… Угрожающе шепчущийся мрак остается у кромок стен крепости из красного камня за худыми плечами. Призраком осени осунувшееся тельце бежит от проседи твердыни, подернутой живыми тенями позади, к пойманным навсегда в объятия зимы скалам, взбирается через боль и онемение сна на заснеженные уступы, лезет на ледяные отроги, временами падая замертво, от измождения и ран дрожа и плача. Но жизнь не покидает дитя, просыпаясь неутолимым голодом внутри и принуждая охотиться и убивать. Когда силы почти оставляют ребенка, разум вновь озаряет мысль о камне, и тот вдруг взлетает с ладони, запев воздухом туго натянутой струны, полетом кружась вокруг пунцовых ожогами пальцев. Украдкой задевая их, он вторгается в детский разум, и изнуренное воображение поражают навыки и чудовищные инстинкты, помогающие настигать зверей и поглощать их. Но голод не уходит, только наполовину усыпляемый сочным соком теплого мяса. Каждый раз, останавливаясь во мгле горных вершин, не зная пути, изумрудные глаза смотрят на что-то в ало-черной израненной ладони. Тускло сияющий кусок руды будто толкает ребенка спешить дальше, ползти, идти, бежать к показавшимся внизу под туманом на утесах зеленым холмам, открывая секреты того, как преодолеть сходящие лавины и где скрыться от обрушивающихся селей. Сдавливая со всей силы воли частицу горной породы пальцами в руке и закрыв очи, ошеломленный и потерянный странник взмывает над слякотью земли. Оказавшись у границы гор и лучезарных полей, разбрызгивая косые спицы ливней радугами у спины, он пролетает над прекрасной долиной эльфийского приюта, края вечной осени на закате. Осмелившись, наконец, пугливо поднять белесые веки, взор рассматривает вольные травами поля, густые медью листвы леса и каскады серых холодных скал. За их монолитами вскоре выныривают из тумана невысокие холмы и разрушенное основание башни, венчающей их. Одиночество пустых ландшафтов вскоре сменяют уютные теплом ветра зе́мли, и летящий украдкой дивится круглым дверям в норы домов, спрятанных в изумрудных ровной травой пригорках дивного сказочного края. Река отделяет его от обволакиваемого седой ватой хребта гор впереди, освещаемых раскатами сизых молний, расчерчивающих белыми нитями пурпурные холсты грозовых туч. Сумерки опускаются на горизонт. Небо тонет во мраке, зажмуриваясь звездами и одноглазо тенью призрачной луны подглядывая за притихшей жизнью под собой. Но розовыми веерами солнечных лучей заря разделяет небеса и твердь, наполняя долину, раскинувшуюся у подножия скал, сиреневыми красками. В ее груди словно каменным сердцем зияет полукруг ущелья, приковывающий к себе внимание ребенка. Там, на дне, оказываются заметны несколько фигур, одна из которых ростом ниже остальных. Летящий невидимо опускается на уступ хладных пород, прячется в августовской листве облюбовавших каменное сердце ущелья древ рядом с тремя сросшимися березами. Отвернувшись, он закрывает глаза, не наблюдая за происходящим в горном круге, мешкая и тяжело дыша. Но за сомкнутыми веками, сжав камень в обгоревшей ладони, все равно видит, как троица, один из которых еще так мал, хохоча, раскачивает раскидистое одинокое деревце, золотое кронами, на вершине которого в широкой чаше гнезда беспокойно хлопают крыльями две прекрасные птицы. Злоба и страх охватывают детскую душу, и в зелень глаз под бледными веками пробиваются струи золотых стеклярусов, словно пытаясь защитить изможденный разум от очередной жестокости мира. Две долговязые человеческие фигуры подаются дрожи и чернеют во внутреннем взоре детства прячущегося в листве, превращаясь в жутких злобных чудовищ, прокаженных по всему телу язвами и опухолями, чернильными искривившимися конечностями перебирающих смоль ожившей текучей слизи изменившихся фигур. Самый юный из троицы, в сужающемся к верху цилиндре, который у полей обхвачен широким ремешком с квадратной бляшкой, достает из-за нее три лезвия. Он остается таким же, как и был, ребенком, но слушает и заигрывает с чудовищами, что подначивают мальца, указывая противными корягами-руками на белоснежных птиц, черных крылами. И кромки лезвий настигают махровые крылья и белые шеи. Изуродованный телом не выдерживает, в гневе взревев, скрежещет металлом зубов. Вырываясь из укрытия желтой листвы, он бежит к обрыву скалы, срываясь к пещере, прыгает вниз по неровным уступам и утесам, запутываясь в кустарниках и ветвях. Когда ребенок добегает до цели, мертвое тело одной из птиц падает в родник ручья у корней дерева, окрашивая землю и воду в красное. Дитя находит вторую птицу уже выпавшей из гнезда, окровавленной, брошенной с изломанными крыльями исчезнувшими дикарями и ползущей к сердцу, которое уже не бьется. Осень осыпает обугленное детское полуживое тельце желто-зеленой листвой. Одинокий, он взлетает с полуживой птицей на руках и садится на скале под косым дождем над входом во тьму брошенной когда-то шахтерами пещеры. Растерянно положив чернокрылое в крови рядом, он, дрожа и обхватив колени, смотрит на то, как багровыми родниками жизнь уходит по уступам во тьму чрева скалы. Камень в руке пригвождает растерянный взгляд. Напуганный, но решительный, ребенок вытягивает шею, будто беззвучно взывая к пасмурным небесам, хватаясь за напрягшиеся под горелой кожей жилы, кашляет и икает и, наконец, открывает рот с бритвенно-острыми зубами. На сломанные крылья из детской гортани стекает тонкая струя золотого металла, охватывая черное перьев блеском, выпаривая кровь, сращивая плоть, врастаясь в кости и хрящи, заставляя железо на теле ребенка где-то скудеть, а где-то и пропадать вовсе. Дождь стынет, останавливаясь полетом, в снежинки зимы, что коченеют на тлеющей в пыль листве. Невесомые крохи льда собираются в белесый покров на металле пластин хрупких плеч, словно пытаясь нарастить сожженное. А птица оживает, срываясь в полет над ущельем золотыми крыльями и делая над спасителем по синему небу круг, навещая опустевшую чашу гнезда на увядающем дереве и разлагающееся, превращающееся в прах оперенное тело, лежащее у корней. Запекшаяся кровь, засохшая мерзлая грязь и мертвая кожа песком отпадают с детского тела, обнажая местами бледную, местами черную зарубцевавшуюся кожу и плоть с пластинами золотого металла на ней. Весна, теплым ветром размывая тающий снег, врывается в природу вокруг, и та цветет и пахнет. Встречая ее и потакая ей, деревья сбрасывают с себя талое водой, зеленея кронами. Аист возвращается к юноше, и тот озаряется улыбкой, потягиваясь, свешивает ноги вниз, движением нижней челюсти ровняя прикус за сжатыми неровно потрескавшимися губами, откусывая от деревянной ручки и проглатывая набалдашник молотка, сворованного в деревне неподалеку. И голод от того неожиданно укрощается, сонной негой сплава плоти и металла растекаясь по телу. Подростком он прогоняет птицу, но та лишь пересаживается с металла левого плеча на правое, и угольным рукам остается только ласкать прекрасное животное, поглаживая тонкую шею и позолоченные, как и все железо на теле юноши, крылья. Детские раны стягиваются в пунцовые шрамы ожогов, набухают и истончаются тучи и облака над головой в железе, меняясь из серого в голубой и обратно, пока металл ровными отрезками разрастается по мужающему телу. Чаша пустующего гнезда оседает, разваливается сетками веток на стареющих оголяющихся корягах погибающего дерева, но птица восстанавливает стареющее, складывая гнездо вновь и вновь наперекор времени. Летнее солнце спешит за луной от груди к паху юноши, по зеркалу металла живота, в небе между искрами падающих звезд, раз за разом, снова и снова. Зелено-золотые глаза мужчины наблюдают за бесконечными прятками обоих светил дня и ночи, на фоне закатов и рассветов которых крошатся и оседают в землю горы, серебрятся и высыхают ручьи, лысеет и вновь зеленеет травой земля, на которой то появляются, то пропадают силуэты редких шахтеров-гномов и странников-людей. Металл позади вздувшихся мышцами ног, от пят до колен ржавея, обращается в тлен, осыпаясь ко входу пещеры, но вот опять встраивается в плоть новыми деталями из рук нагнувшегося к механизмам мужчины. Осень, как и темная материя плаща, накрывает его, сидящего на скале. Единственно-любимая и долгожданная пора окружает золотокрылую птицу и ссутулившийся рядом с ней силуэт в черном теплым ветром вихря танцующей в воздухе пожухлой листвы. Она бросается ему к ногам и в лицо. И в зеленой позолоте глаз, наконец, показываются силуэты детей, братьев-гномов, спускающихся поиграть около пещеры. – Иди… за ними… Всецело свет гаснет. Слышны лишь слова белокожего ребенка из прошлого и Торина Дубощита: – Это – ключ… держи… крепко… мою руку… Я освобожу тебя… – Ты дождался. Меч настигает острием уставшее сердце. – ...ren, hen – em melathon an-uir, AraiLIs.** Тишина воцаряется в пустоте. Видение схлопывается во тьму в сознаниях братьев. – Нет! – Не надо, дядя!!! Рыдая, Фили и Кили бросаются к изуродованному сутулому телу из металла и плоти, падающему между ними спиной к громадному прозрачному камню в центре зала Пещеры Ветров. – Дождемся ли когда-нибудь и мы? – по пещере расходится эхо шепота и удаляющихся шагов гнома, преследуемого звоном бьющегося о пластины, выскальзывающего из щели в боку груди и падающего на пол меча. На пробитое стрелой плечо чудовища преданно садится золотокрылый аист. Рука монстра обессилено подымается, передавая и сжимая в крохотной ладони Кили тускнеющий свечением камень. Единожды вздрогнув, кисть безжизненно останавливается падением на детском запястье. Птица опускает голову с длинным красным клювом к металлу виска. Тонкая белая шея мимолетно гладит уродливую щеку, и аист срывается к выходу из зала, пропадая в рассеивающейся темноте. Под удаляющийся вой ветра, писк летучих мышей и шум крыльев в пещеру проникает свет, освещая запутанные тоннели. Осыпаются, шепчась сухой землей, стены и потолок, разваливается змееподобная кладка двери, трещины белыми молниями врезаются в прозрачный камень сталактитов. Золотой металл на застывшей фигуре чудовища стремительно покрывается ржой, ссыпаясь коричневой пылью на хладный пол, оголяя остывающую живую и местами гаснущую сиянием хладно-окаменевшую когда-то давно плоть. Ничего из этого заплаканные глаза братьев не замечают. Торин забирает свой меч у Фили, обнимая детей, кряхтя от боли в боку, когда племянники сами выходят наружу из освещенного тоннеля Пещеры Ветров. – Лучше никому и никогда не рассказывайте о нем и о том, что здесь произошло. – Братья беззвучно кивают головами, опять уткнувшись мужчине в живот. – Дядя, но как же… каменные сердца? – солнце уже почти исчезает за горизонтом, и сиплый голос Фили толком не нарушает молчания затихших птиц и лягушек в камышах. – Как же свет в нас? – Кили скорее обращается к брату, чем к дяде. Но даже ветер замирает в потерявших в вечернем мраке цвет деревьях, одевающихся кронами в темно-изумрудное и серо-золотое. – Иногда он именно таков, мои сокровища… Вы многого не понимаете пока… Как и я в детстве. Маленькие еще… Каменные сердца не всяко принадлежат тем, у кого они закованы в камень… О, нет… Чаще это недуг тех, у кого они каменеют от времени… Когда-нибудь я вам все объясню. А может… вы сами все поймете. Отвлекая внимание детей путаными мыслями, облеченными в речь, Торин Дубощит тяжело смотрит на позолоченную пыль поодаль: чудо природы, ссыпаясь из гнезда в родник, шепчась журчанием, уходит в воду и землю. Над ними из плетеной чаши свешено черное крыло, и теряющие металл перья робко поглаживает слабый ветерок. По возвращению в Синие Горы, умывшись, подкрепившись и переодевшись, братьям не хотелось ни с кем и ни о чем говорить. Даже друг с другом. Сев на кровати, темный и серый взгляды останавливаются на окне, следя за тем, как за распахнутыми ставнями чернеют сумерки. Голос старого, оказавшегося вполне живым и здоровым после прошлой ночи гнома вновь скрипит где-то совсем близко. Фонарщик раздосадовано жалуется на то, как вчера ночью после того, как ему с трудом удалось зажечь фонарь у дома Дубощита, кто-то обокрал его спящего, сняв весь драгоценный металл и обчистив карманы до единой монеты. И он, конечно, не обмолвится и словом об обстоятельствах случившегося. Да и не может обмолвиться. Но талдычит о слухах, только-только разнесшихся по поселению и гласящих – будто бы с десяток гномов и людей, когда-то пропавших без вести в окрестных горах и долине, нежданно вернулись к родным и близким чуть меньше часа назад. Все они чудно́ израненные, ничего не помнящие толком, кроме второй половины пути домой, но хоть живые. И каждый нашел дом с какими-то железяками в телах, что им, оказывается, вовсе не в тягость, а даже наоборот. – И кузнец наш с больной ногой вернулся! Да-да!!! Тот, что пропал на нержавейке через Лун…. Оттяпал ему ногу-то кто-то и железку вставил, да такую, что лучше родной ноги встала… – Какая чепуха! – Да то все сей странный люд, толкущийся у нас то там, то тут… Ворюги, Махал их перекуй! Пока меня вон ночью обшаривали, всю распашонку ободрали… ни золота, ни серебра не осталось… Как зубами драли, крохоборы! Говорят, одного из разбойников повязали, раненого в руку… Ох, не в себе человечишка… Такое мелет! А об остальном его люде ни слуху, ни духу. Не-а. Слыхал даже, что все это как-то связано со старой шахтой в ущелье долины… – Хорошо в нее хоть кто-то забрел, раз так. Что не делается, все ведь к лучшему? – голос матери отзывается в сердцах и душах братьев нотками радости и усталости от прошедшего дня, но от серости чувств не спасает. – Ну, вот и я говорю! – старик, закашлявшись смехом, кивает, когда дети, подойдя к окну рядом со злополучным фонарем, постоянно гаснущим прошлой ночью, различают его и Дис у дороги в полумраке полуночи. – А еще кто-то разобрался тут вот ночью прошедшей с пьяницей Торном. Ну, что жену колотил. Получил так!!! Видеть надо. Запомнит до конца жизни… Только руки теперь, конечно, вряд ли когда-нить поднимет, – гномка недовольно охает, но скрыть удовлетворение от новости у нее все равно не выходит. Из-под окна спальни братьев внезапно вываливается коренастый силуэт. Широкая тень, измученно покачиваясь, проползает сквозь темень кустарника к забору и неуклюже перемахивает через него. Нечто, оказавшись под сенью двух дубов, наконец попадает в свет пресловутого фонаря и превращается в Торина Дубощита, что прячет в карманы наждачную бумагу, стершую только-только рунопись со стены внизу. Угрюмый и задумчивый гном, выдыхая неподъемный вес мыслей, садится на скамейку неподалеку и достает курево. Сердитый взгляд искоса занимается следить за беседой сестры и фонарщика, неистово смоля табак в трубке. Как будто почувствовав немые присутствия друг друга, глаза дяди и племянников встречаются. – Значит… это вовсе не наши кошмары вчера ночью. Да? Фили? Он показывал нам... то, что видел сам? Старший задумчиво сохраняет молчание на вопрос младшего, но согласно вдыхает успокаивающий запах табака и осеннего тепла наступающей ночи, расцветающей духом бледного лепестками комнатного жасмина на окне. – Фили, если кто спросит, откуда камень… что скажем? – Подарок мамы, – коротко отрезав Кили, Фили прослеживает сонным взглядом за тем, как Торин Дубощит мрачно прищуривается и отворачивается от взглядов племянников, продолжая густо дымить себе в лицо. Дети переглядываются, не в первый и не в последний раз сжимая меж ладоней закончившееся детство в безжизненном куске каменной породы. Отойдя от окна, раздевшись и ложась спать, братья молча залезают под теплые одеяла, пахнущие медом сна. Кили протягивает руку Фили. Светловолосый отвечает младшему тем же. Ненадолго, они неторопливо принимаются перекладывать камень другу из ладони в ладонь, на поводу у неведомой тревоги в каждом из юных сердец. Замедляясь раз за разом и сжимая древнюю рунопись на матовой породе меж рук, дети встречаются в темноте блеском глаз, понимая, что оба ожидают чуда. Пускай даже и кошмара. Еще совсем немного времени проходит, и усталость отнимает у братьев последние силы. Заснув, гномы не замечают, как оставляют камень зажатым меж братских пальцев. Тишина окутывает комнату спокойствием. За только повешенными матерью новыми иссиня-черными шторами ровно горящий фонарь наполняет мрак позолоченным сиянием стрекочущих на улице цикад и светлячков. Пыль от горной породы ссыпается колкими частицами по юным ладошкам, шепчась о дерево половиц. Согретый детскими руками камень гулко падает на пол. Ударом о древесину темный комок руды суровым отцом тревожит серебристую пыльцу вокруг себя. И каждая из потерянных им крох чуть отзывается на зов, острыми гранями одинаково оборачиваясь к рунам на матовой поверхности, вставая на тонкие кромки и слегка притягиваясь к овалу камня. Дети окружают родителя ровным узором очередей из тонких линий, словно хороводом серых лучей, затихая и прислушиваясь к думам черного солнца в центре. – Кили, ты спишь? * «Время в воде и камне, Сейчас обтесывать скалы, Постой черным металлом. Почувствовав гномье пламя Уйди, Дурина славой, Из сердца, с черным металлом». ** ... помнить, дитя - мы будем любить тебя вечно, АрайЛИс.