Дневник воспоминаний Ким Дживона

Бобби порой может забывать очень важные вещи: лирику в самый разгар выступления, имя стоящей перед ним фанатки на фансайне или даже вежливое обращение к старшим на какой-нибудь тв-программе. Но он никогда, как он думает, никогда не забудет их первый с Ханбином раз. Они на тот момент давно переступили черту обычных друзей своими вылазками в чужие штаны, но до секса все никак не доходило. На них либо сваливалась работа, либо любвеобильные мемберы, либо просто банальная усталость. В тот день они только-только закончили запись последней песни альбома, как Хенсок-саджаним предоставил им небольшой отпуск. Разрешил всем съездить к родным, даже отпустил Чжинхвана домой, но не Бобби. В то время родители Дживона как раз планировали переезд, поэтому Кимбаб, если не принимать во внимание тоску и быть честным, не видел смысла лететь в Америку. Он планировал завалиться к тете на пару дней, посуществовать в домашней обстановке, а потом продолжить работу с новой силой. Но все это он хотел сделать на следующий день, на трезвую голову, не одурманенную лучшим другом — ну, или не совсем другом. Он предупредил родителей Ханбина, сказал, что у них завалялась работка. Сплавил всех одногруппников из общаги, подготовил поле боя, решительно намереваясь покончить со всеми недомолвками и недотрогами. Он выбрал идеальное время и идеальное расположение, все должно было идти по плану. Вот только он забылся, как только увидел это новоявленное божество. Ханбин все еще надеялся уехать в родительский дом, поэтому, приняв душ, ограничился лишь серыми боксерами и полотенцем на голове. Он знал, что Дживон дома. Знал, что стесняться ему нечего. Но даже не подозревал, чем все может закончится. Бобби сидел на кровати младшего, откинувшись на стенку и босыми ногами водил по холодному полу. Ханбин не обратил на него никакого внимания. Спокойно скинул полотенце и развернулся к старшему спиной, рассматривая собственное отражение в попытке решить: сушить волосы или оставить так. Дживон скользил взглядом по его прямому росчерку плеч, по выпирающим лопаткам и недавно сделанной татуировке. Он любовался немного тонкой талией и упругими ягодицами. Наслаждался неглубокой впадинкой на пояснице и почти чувствовал вкус тела Ханбина, разгоряченного после душа и покрывающегося еле заметными мурашками. - Ты чего? - младший задает очевидные вопросы. Он разворачивается резковато и глядит на Бобби с легким румянцем на щеках. А старший продолжает оглаживать взглядом подтянутый живот и острые соски. Замирает на ключицах, а потом и на пухлых губах. Тянет руку и хрипит негромко: - Иди сюда. Ханбин повинуется магии в чужих словах, поволоке в чужих глазах и не смеет противиться. Просто делает пару шагов вперед, смотрит сверху вниз и ждет. А чужие руки тянут к себе медленно, усаживают сверху и захватывают слишком крепко. Дживон ведет носом по щеке, вдыхает ароматы терпкого геля и яблочного шампуня. Согревает своими руками, водит ими медленно по лопатками и по знакомому уже рисунку. Он слышит чужое вздрагивание и видит лишь полуприкрытые глаза. Целует мягко, нежно, почти невинно, позволяя оказать сопротивление и уйти, если надо. Но чувствует лишь прохладные руки под своей футболкой и напор, который не свойственен. Он углубляет поцелуй жадно, почти неумело, как раньше, но пытается заглотить всего Ханбина, всего себе. И ощущает почти необъяснимую тягу к человеку рядом. Бобби спит в студии, на узкой кушетке под знакомый, глупый бит донсэна. Ему снится то, что забыть он не сможет никогда. И даже никогда не попытается.