Attraction

Кем до тебя был я? Леон редко брал низкооплачиваемые задания, тем самым пропадал он на дня два-три, минимум. У Леона это привычка с двадцати двух — попытки восполнить в себе дыру, попытки отвлечься, попытка создать иллюзию, что он живёт. Он просто хотел почувствовать себя значимым. Ощутить себя нужным. Но сбитые колени, ободранные руки, глубокие раны — совсем не то, что могло бы подарить ему чувство наполненности. Ему не хватало чего-то более нежного. Чего-то такого ласкового, тёплого. Сквозные раны — не то. Всё то, что с ним тогда происходило — не то. И Леон всё не мог понять, что ему было нужно. Пустота внутри нервировала. Разъедала. Нещадно ныла и колола, взывая тошноту. Он начал курить в двадцать три. Дым заполнял что-то внутри него. Заполнял на доли секунды. Почувствовать себя живым на миг. Закрыть глаза, выдохнуть. И эта пустота внутри будто завоет, так надрывно и болезненно. Леон никогда не обращал внимания на омег. Нет, конечно, спонтанные знакомства были. Секс на одну ночь был. Много чего было. Но не было нежности, восполняющий его изнутри. Не было ласки, теплоты. Не было ничего. Была необъятная пустота, скребущая боль, тошнота. Был лёд — пугающий своей красотой, блеском, беспощадностью. У Леона была прекрасная магия. Резные снежинки, колючий мороз, острота граней льда. Стекающая алая кровь по ледяным ножам. Прекрасно. Леон нередко подмечал, как кровь красиво сочетается со льдом. Отвратительное великолепие. Леон чувствовал себя одиноким даже тогда, когда с ним разговаривали. Даже тогда, когда он был в команде. Даже тогда, когда ему шептали: «Ты мне нужен». Леон лишь раздраженно поводил плечом и делал вид, что ничего не слышал. Кругом — кубы пустоты. Кругом — скребущая фальшь. Около него — одиночество во плоти толпы. У Леона были руки все в шрамах, израненная спина и пугающие холодные глаза. Леон, казалось, был не от мира сего. Потому что такими глазами смотрят мёртвые, а не живые. Но Леон был жив. Или, во всяком случае, прекрасно делал вид, что жив. Никто не знал, что творилось у него внутри. Знал лишь Леон. Он знал, что внутри него нет ничего. Пустошь. Степь. Выжженные надежды. Леон знакомится с гильдией Хвост Феи в двадцать пять. И он, кажется, немного влюбляется. Потому что так странно бьющееся сердце, дорожащие руки, вспотевшие ладони — явно что-то ненормальное. У Леона пересыхает губы. А ещё он чувствует на себя чужой взгляд. Но он совсем не обращает внимания. Он знакомится со своим спасением и даже набирается смелости позвать прогуляться. Его спасения зовут «Джувия». Джу. Его милая Джу. У неё бледная кожа, невероятно проницательные глаза и изящные руки. Она говорит немного тихо, кусает губы и от любой резкости едва вздрагивает. Джувия лишь на третий день признаётся, что не может вот так, что ей другой нравится. Леон понимающе улыбается. Другого зовут Гажил. И это имя совсем не похоже на «Леон». Леон продолжает с ней общение. Потому что испытывать внутри хоть что-то, кроме пустоты — целый дар. Джувия это понимает и говорит, что он найдёт ещё что-то своё. Леон продолжает ощущать на себе чужой взгляд, но стоит повернуться, вокруг — ни один человек на него не смотрит. Леон испытывает что-то сродни тоски и тошноты. У него болит голова. Он устал. Он хочет спать. Ему нужен хоть кто-то рядом. Кто-то теплый, понимающий, ласковый. Но вокруг лишь пустошь и чей-то взгляд в спину. Леон хочет забыться. Чтобы не чувствовать пустоты, одиночества, тупой боли под ребрами. Он хочет перестать чувствовать. Потому что ему больно. Невероятно больно. От собственной безысходности хочется плакать. Хочется попросить кого-нибудь, чтобы его обняли. Выслушали. Поняли. Спасли. Кто-нибудь. Божье благословление свалилось на него ливнем. Он всё ещё находился в Магнолии, его арендованный дом находился в километре от гильдии Хвоста Феи. Но тогда, выйдя из гильдии, он прошел метров сто и остановился. Просто стоял под ливнем. Плащ тяжелел под водой, с волос буквально капала вода. А он стоял и ощущал себя таким одиноким и потерянным, что не хотелось существовать вовсе. А дождь всё шел. И он не хотел идти в пустой дом, не хотел идти к Джувии. Он не хотел ничего. И сейчас, под холодным-холодным дождем, он вновь ощутил на себе чей-то взгляд. Он поднял голову, зная, что выглядел как побитый выброшенный щенок: мокрый, одинокий, с такими печальными-печальными глазами. И он, подняв голову, впервые за всё время смог увидеть, что кто-то на него реально смотрит. А Леон стоял и смотрел на него: это был невысокий, среднего роста парень (омега, как догадался Леон), с тёмно-синими глазами, растрёпанными мокрыми волосами и высоко-вздёрнутой головой. Будто он собирался с силами, чтобы что-то сказать. Он был весь мокрый, продрогший и казался таким близким. Нет, сердце Леона не стало биться сильнее, ладони не вспотели, а губы не пересохли. Просто весь мир внезапно перевернулся и показался таким малозначительным. И они стояли вдвоём, под сильным дождём, смотерли друг на друга и молчали. И Леон внезапно улыбнулся — так тепло, по-детски, что парень вздрогнул и даже едва покраснел. И Леон сказал: — Заболеешь. — Вряд ли, — он покачал головой. — Я на холод плохо реагирую. — Да ну, — Леон чуть склонил голову и улыбнулся, рассматривая мальчишку. — Я тоже. Леон подошёл ближе, заставив парня едва отшатнуться и посмотреть в глаза. И он сказал: — Привычка просто. Леон понятливо кивнул, рассматривая лицо парня. — Меня Леон зовут. Ты куда? — Грей, — он закусил губу. — А вы? — Вы? — он улыбнулся, вновь склонив голову на бок. — Неужели я так стар? — Это вежливость. Если вы не знали, — Грей усмехнулся. — Ты. Обращайся ко мне на ты, я не так стар, а для вежливости слишком ничего не значу, — он посмотрел куда-то в сторону. — А я никуда. — Так не бывает, — Грей покачал головой. — Все люди куда-то идут. А даже если и никуда, то обязательно куда-то приходят. Куда ты хочешь прийти? — К счастью. Я хочу прийти к счастью, — Леон кивнул сам себе и вновь посмотрел на Грея. — Не хочешь отвести меня туда? Грей внезапно и совсем неожиданно весь вздёрнулся и покраснел. Он нахмурился, будто был недоволен такой фразой, и Леону показалось, что он как-то смог его задеть. Но он внезапно сказал: — Если бы я сам знал, где оно находится, — покачал головой Грей. — Поищем вместе? У Грея взгляд холодный, тяжелый, но Леону казалось, что он смотрит на него с такой доверчивостью и наивностью, что… чёрт, возьми, Леон не знает «что», но от этого взгляда он хочет улыбнуться так по-детски, как это вообще возможно. — Поищем, — слабо кивнул Грей, отводя взгляд. У Грея кожа тёплая, не смотря холодный дождь. А ещё гладкая и такая нежная. Леон переплетает его пальцы со своими, и под этим дождём он кажется таким настырным и наглым, что у Грея ноги едва подкашиваются. Леон смотрел в глаза и Грей искренне не понимал, что здесь вообще происходит. *** Леон редко брал низкооплачиваемые задания, тем самым пропадал он на дня два-три, минимум. Чем объёмнее задание — тем больше денег. Чем больше денег — тем больше времени проведёт с Греем. Когда он заходит домой после пятидневного задания, он спокойно выдыхает и облокачивается спиной о стену. Ноги болели ужасно, пальцы едва покалывало от резкого тепло. Он принюхался, ощутив запах готовящейся еды и улыбнулся. Он дома. В тепле, уюте. — Кто-то говорил, что справится за два дня. Леон поворачивает голову в сторону и улыбается. — Ты же знаешь, мой дорогой Грей, я никогда не отличался пунктуальностью, — Бастия стащил с себя пальто и обувь, подходя к недовольному омеге. Он обнял за талию, чмокнув в щёку. Он тихо-тихо, почти интимно спросил: — Как вы? Грей внезапно мягко улыбнулся и в тон ему ответил: — Толкался, — он обнял Леона за плечи, сказав: — и именно ночью. — Ну, весь в меня: тоже тебе спать не даёт, — Леон усмехнулся, потеревшись носом о шею. — У вас это семейное, наверное, — он чуть вздёрнул голову вверх, спросив: — есть будешь? — Конечно! У меня последние два дня времени даже на поесть не было. — Только переоденься хоть, — он принюхался и добавил: — и ванну прими, гарью пахнешь. Леон кивнул, улыбнувшись, и поцеловал. У Грея тёплая-тёплая кожа, мягкая улыбка и нежные касания. И Леон понимает, что всё, что ему нужно было — это Грей. С Греем он ощущал себя целым, нужным, важным. Таким… живым. А ещё у него был дом. Не четыре стены, не липкое одиночество, приклеенное к полу. Нет, у него был дом из теплоты и уюта. Было место, в которое ему хотелось возвращаться. Было место, в котором ему всегда было хорошо. Было место, в котором усталость пропадала. Было счастье, уют, тепло. Был дом — то, что заставляло ощущать себе спокойно и в защищённости. Всю свою жизнь он искал Грея и то место, где они были счастливы.