Как забыть старые обиды

Майтимо лежал на левом боку, обняв изуродованную руку и бесцельно смотря в окно. Фингон окинул друга привычным оценивающим взглядом, когда вошел, не увидел ничего нового и, вздохнув, направился к креслу. В нем он нес свою нелегкую службу изо дня в день. Поначалу сидеть почти не получалось. Кузен метался в горячке, и Фингон наравне с немногочисленными лекарями, которые смогли пересечь Хелкараксэ, помогал, как умел. Потом он нашел целителей из синдар. Те лучше знали местные травы, уже сталкивались с подобными… недугами, и, честно говоря, толку от них было больше. Потом жар прошел, но сотни гноящихся, кровоточащих ран, порезов, рубцов, культя… В общем, и после самого, как заверяли лекари, страшного работы у Фингона меньше не стало. Нельзя сказать, что на Майтимо обращали внимания меньше, чем на любого другого больного. Но старшему сыну Нолофинвэ везде мерещилось холодное отвращение. Такое же холодное, как и льды, через которые они все прошли. А потому он не мог оставить брата на попечение других. Он боялся. Он впервые в жизни не доверял тем, кого знал с детства. Не доверял тем, кого десятки раз спас во время перехода, кто его самого спасал. Присесть в грубо и наспех сколоченное кресло удалось лишь недавно. Майтимо очнулся. Он пришел в сознание, а его разломанное, иссушенное тело, наконец, поддалось лечению. Фингон так обрадовался. Так сильно обрадовался, что расплакался, второй раз за очень короткое время. Но оказалось, что радоваться нечему. Тело кузена потихоньку, очень медленно восстанавливалось от пережитого. Конечно, понадобится еще несколько десятков лет, чтобы Майтимо снова смог стать тем, кем был когда-то, но вот его душа… Душа отрицала спасение, отрицала новую жизнь, отрицала, казалось, самое себя. И ничего не менялось уже неделю. Он спал, просыпался, смотрел в окно. Он молчал и ни с кем, даже с ним, с Финьо, не говорил. Даже с Макалаурэ, который, несмотря на целое море ледяного презрения, переплывал лагерь пришедших следом и заходил к брату. Впрочем, может быть, Майтимо просто спал в то время, которое выбирал Кано? Но даже если так. Он ел, только когда заставляли, молчал, даже когда болело, когда от неловкого поворота раскрывались едва зажившие раны, отводил взгляд, когда Фингон присаживался на край кровати и начинал что-то неловко говорить… Единственным положительным итогом последней недели стали прекратившиеся приступы бреда. Старший сын Второго дома снова занял свой наблюдательный пост и посмотрел на спасенного. Дышал, не спал, смотрел в окно, но даже не пытался узнать, кто вошел в комнату. - Доброе утро, Руссо, - привычно сказал Фингон и подождал несколько секунд, все так же пристально вглядываясь. Может, сегодня он ответит? Но нет, и не сегодня тоже. Эльф взял со столика оставленную накануне книгу и раскрыл где-то посередине. Эту книгу он начал читать в Тирионе за несколько дней до смерти деда Финвэ. И он все еще не мог ее дочитать. Это было до невозможности глупо и даже как-то неловко, но что было делать? Каждый раз, когда Фингон открывал эту книгу, он невольно вспоминал, что начал ее совсем ребенком. Сложно представить, насколько другим он был тогда. Он почти забыл себя там - в свете Древ, в богато расшитой серебром голубой тунике, со всеми своими глупыми проблемами. Фингон смутно помнил, что и начало книги давалось ему с трудом. Он злился на Майтимо, что тот опять уехал в Альквалондэ, а не в Тирион, хотя они договаривались. Он злился на себя, что это так сильно его задевает. Ведь ясно было, что в Гаванях у брата девушка и что скоро они, вероятно, объявят о помолвке. Он тогда так же невидяще смотрел на строчки тенгвара, но не мог прочитать и одного предложения. Даже смутно представлял, о чем вообще книга. Опять же – он и сейчас смутно это представлял. Фингон поднял глаза к постели. Несчастная книга снова перенесла эльфа в далекие дни. Она всегда так делала, проклятая, стоило ее открыть. Фингон вспомнил, каким Майтимо был в ее начале. Ну, то есть когда начал читать… И страшно, очень страшно, было представить, каким он станет, когда последняя страница будет перевернута. Середина повествования уж всяко не обещала хорошего финала… Если бы брат не дышал, можно было бы подумать, что его фэа уже давно покинула тело, что нолфинг притащил в дом чей-то высушенный скелет. Фингон тряхнул головой, прогоняя тяжелые мысли и снова возвращаясь к чтению. И зачем он взял ее с собой в исход? Летопись своих обид и разочарований? Они же быстро собирались, все нолдор подошли к этому процессу основательно. Брали самое необходимое, с самого начала было ясно, что путь неблизкий и нелегкий. Оружие, провиант, животные, инструменты… Финрод зачем-то потащил драгоценности, как будто их здесь нельзя было сделать. Тяжелые сундуки, которые протащили в тех местах, где не все эльфы прошли… Впрочем, Фингон не осуждал. Он-то сам тоже хорош. Взял эту книгу, эти воспоминания. После Альквалондэ, понятное дело, ее не открывал. Было не до чтения. А потом… Каждый условный вечер в ледяных пустошах… условный, потому что ведь и утро там не наступало. Вечная ночь, вечный холод. Вечная книга на одной и той же странице. И стоило открыть – а снова вспоминал, как злился на Майтимо за то, что тот предпочел ему принцессу телэри и не приехал в Тирион. А он, Фингон, не пошел, куда собирался, взял эту книгу из библиотеки отца и стал смотреть в непонятные строки… Потом злоба брала след более свежей добычи. Эльф вспоминал огни Лосгара, предательство, тех, кто умер за последний переход… А теперь он сидел над книгой и снова злился. Но уже не на Майтимо. На его братьев. И на Моргота. На Феанора даже, что тот так рано умер. И на себя. За то, что так поздно пришел. Фингон с силой захлопнул книгу и откинул ее на столик. Но не рассчитал, и та полетела прямиком в стену. С мягким стуком она ударилась о сруб, а потом – об пол. Старший сын Ноло вскинул испуганный взгляд на кузена, но тот даже не моргнул. Как будто тишина его комнаты не сломалась только что этим неуютным звуком. - Руссо, прости. Я не хотел. Майтимо закрыл глаза, и Фингон вдруг подумал, что эти слова – слова извинений – он еще не говорил. А ведь извиняться и ему было за что. Финьо уже хотел было встать, кинуться в ноги, излить тот миллион роящихся в нем слов, что накопился. Но встать эльф так и не успел. Дверь в комнату вдруг приоткрылась, и внутрь вошел отец. Фингон снова осел в своем кресле, непонимающе смотря на родителя. Тот не приходил к Майтимо ни разу с тех пор, как Торондор принес их к берегам Митрим. По крайней мере, Фингон этого не видел. Конечно, отец, помогал… ну, не мешал. Отправил целителей, помог найти местных, заставлял сына есть и спать, когда тот забывал. Но к Майтимо – не приходил. - Оставь нас, - сказал он тем своим тоном, который очень давно не использовал. Так он давал своим детям наказы, когда они были маленькие. Не в последние годы. Не после того, как детство абсолютно всех нолдор закончилось. - Нет, отец. Я не уйду. Финголфин бросил на сына раздраженный взгляд. И это лишний раз подтвердило опасения. Отец много лет нес в себе обиду на Феанора. Он и через льды-то всех провел, только чтобы была возможность лично в лицо брату сказать все, что он о нем думает. И вот – Феанора нет, а в зоне доступности его гнева... - Это не просьба, - отмахнулся. - Он еще не до конца пришел в себя. Если хочешь выяснить отношения, подожди еще пару месяцев... Я даже не уверен, что он слышит. - Услышит… Иди. - Я не для того спасал его с Тангородрим. Если хочешь что-то сказать… - Все нормально, Финьо. Иди… Фингон резко вскочил со своего кресла и подбежал к кровати. Он бы в жизни не узнал этот голос. Этот сломанный хрип. Этот голос, который мог заставлять слушаться и младших братьев, и младших кузенов, и даже самого Феанора иногда. - Руссо… Руссо, ты слышишь? – как-то невпопад спросил Фингон. Ведь абсолютно точно он не только слышал, но и понимал, и мог ответить. - Твой родич больше не нуждается в защите, - холодно заметил отец. – Тем более, он не нуждается в защите от меня. Я не зверь и предатель, если ты вдруг забыл. Финьо… - его голос вдруг резко потеплел, стал каким-то усталым. – Иди прогуляйся, ничего я с ним не сделаю. Фингон озадаченно перевел взгляд на кузена. Почему даже отцу он не мог его доверить? Ведь при нем Феанорион хотя бы заговорил… Фингон все смотрел на брата, и тот медленно, будто подтверждая его мысли, кивнул. Ничего не оставалось. Эльф тоже кивнул – сам не понял, отцу или брату – и вышел за дверь. Даже успел отойти на пару шагов, когда вдруг остановился. «Как вкопанный», - вспомнил он эту глупую поговорку и не смог не улыбнуться. Про него ведь. Фингон дошел до конца коридора и посмотрел в общую комнату. Там никого не было. Тогда он стянул сапоги и оставил их на пороге. Сам же развернулся и, старясь не наступать на все известные ему скрипучие доски, двинулся обратно, к самой дальней комнате. Дойдя до двери, которую сам только что плотно закрыл, он опустился на пол и приложил ухо к дереву. Сначала Фингон ничего не услышал и успел хорошенько себя выругать за то, что не оставил щели. Но спустя мгновение он понял, что ничего не слышит просто потому, что никто и не говорит. Он различал дыхание. Ровное, глубокое – своего отца, и хриплое, какое-то несерьезное – Майтимо. Так прошло еще несколько бесконечно долгих минут. - Глупый мальчишка, - сказал отец, но в его голосе, вопреки тому, что слышал перед уходом Фингон, не было ни холода, ни злобы. В нем вообще как будто ничего не было. – На что ты рассчитывал, когда пошел на эти переговоры? Еще несколько минут прошло в молчании. - Ты на два смешения света меня старше, Ноло, - еле прохрипел кузен. - Этого хватило, чтобы запомнить, как твоя мать пеленала тебя. Послышалась какая-то возня. Выдох. Тишина. - А я помню, к кому ты бежал за советом, когда у Финдекано резались зубы. - Не моя вина, что ты стал опытным отцом задолго до наступления зрелости. - Вина… Ты ведь о ней пришел говорить. О вине. Фингон закусил губу. Хотелось броситься в комнату и вытолкать отца наружу. Как он мог? Как мог говорить Майтимо об этих болезненных вещах сейчас? - Я не знаю, зачем пришел, - вдруг признался Финголфин, и его сын буквально видел – по крайней мере, очень четко представлял – как тот опустил голову и, скорее всего, отвернулся. – Я долго собирался начать этот разговор. Очень долго. Правда, я думал, что говорить придется с твоим отцом. - Неловко вышло, - закашлялся Майтимо. – Он умер. - Лежишь здесь изломанной корягой, а все не можешь избавиться от этого отцовского яда в словах. - Сам удивляюсь… что еще не забыл… чей сын. И в комнате снова повисло молчание. Надолго. Теперь – надолго. Фингон сначала слушал, потом у него затекла рука. Стараясь не шуметь, он развернулся и поудобнее уселся на полу, подтянул к себе колени, чтобы положить на них руки… В комнате все еще было тихо, когда дверь в коридор со стороны общей комнаты вдруг открылась, и в полутьму своей стремительной походкой влетела Ириссэ. Она только шагу на пятом заметила брата и резко остановилась: - Что ты?.. Фингон замахал руками, стараясь показать, чтоб сестра шла, куда хотела, и не вздумала выдать его не очень пристойное занятие. К счастью, ориентировалась Ириссэ быстро. Охотница все-таки. - Эй, Итариллэ, что ты там говоришь? – прокричала она, но не удержалась, и показала Фингону язык. Тот был вынужден просто кивнуть, и сестра скрылась за дверью в свою комнату. Голоса из внешнего мира, видимо, все-таки придали отцу новой решимости: - Я хотел, чтобы ты рассказал мне о том, как вы жгли корабли. Хотел, чтобы ты рассказал о смерти Феанора. - Но? - Но твой внешний вид говорит гораздо более красноречиво, чем слова. Снова тишина. Фингон уж решил, что отец сейчас уйдет из комнаты… - Ты должен был лучше держать сына дома, Ноло. - Предпочел бы и дальше висеть на той скале? - Предпочел бы смерть любому другому варианту… Фингон неосознанно сжал кулаки. Знал, он это знал. Иначе почему Майтимо так и не заговорил с ним? - Ты верховный король Нолдор, Майтимо, - выдохнул отец. – Смерть – непозволительная роскошь, которую мог позволить себе разве что Феанор. Кузен застонал. Впервые с тех пор, как более-менее пришел в себя. Он, кажется, по привычке не позволял себе этого, когда был в сознании. И Фингон боялся думать, при каких условиях брат приобрел эту привычку. Но сейчас, видимо, боль была намного больше, чем та, которую он мог стерпеть. Финьо подскочил, но Майтимо заговорил снова. Он засмеялся ужасным, по-настоящему жутким смехом: - Король? Я? Вот – это?!! - По крайней мере, твои братья не устают об этом напоминать при каждом удобном случае. Так что уж не разочаровывай их, как они тебя… - Сейчас венец у Кано? – прервал Майтимо эту речь, которая не обещала Феанорионам ничего хорошего. - Верно. - Я понял, - шумно выдохнул он и на какое-то время снова замолчал. – Я понял цель твоего визита, Ноло. Напиши брату и попроси приехать. Мне нужно поговорить с ним. - Ты не помнишь? – в голосе отца, наконец, послышались нотки сомнения. Фингон закатил глаза. - Не рискуй говорить с моей памятью, Ноло. Что с Макалаурэ? - Ничего страшного. Просто он уже приходил к тебе несколько раз. Вообще, живет здесь последнюю неделю. Он и все остальные разбили вокруг нас лагерь, будто в осаду решили взять. Впрочем, пойти в поход на своих родичей для них, видимо, намного легче и привычней, чем на Ангбанд… - Меньше всего… - голос Майтимо вдруг начал терять хрипотцу, постепенно он наполнялся былой силой, звенел, - меньше всего я хотел бы открыть сейчас глаза и понять, что рядом со мной висят мои братья. И, знаешь, дядя… Ведь так и будет… Так всегда происходит. Я бы многое тебе рассказал, но какой смысл говорить с миражом?.. Исчезай уже. Эта передышка слишком затянулась. Зови ту огненную тварь! Что будем ломать мне сегодня?! - Майтимо… - растерянно протянул отец, но Фингон не стал дослушивать. Он толкнул дверь и прямо так, босиком, побежал к столу, где стояли бесчисленные склянки. Привычно, споро, не позволяя себе отвлекаться на то, что начал говорить брат, он накапал в стакан несколько капель настойки, плеснул воды и, буквально взлетев на кровать, переложил его к себе на колени. Он подтянул переломанное худое тело повыше и заставил пить. Феанорион сопротивлялся, кричал, что не нуждается в сочувствии, что не будет продлевать эту мерзкую никому не нужную жизнь, что Моргот может засунуть сильмариллы себе куда поглубже, чтоб и там все обуглилось… Он многое кричал, но глотал настойку и через какое-то время успокоился, прижимаясь к теплой руке. Прошло еще несколько минут, и Фингон переложил его обратно на подушки, после чего вскинул на отца очень недобрый взгляд. - Рано, - покачал тот головой. – Ты был прав. - Чего ты хотел добиться, я не понимаю. Он едва ли расскажет тебе что-то, чего не рассказал Макалаурэ. Разве что об Ангбанде. Но это и я уже могу поведать, наслушался. Глава семейства смотрел на забывшегося тяжелым сном племянника, и Фингону показалось вдруг, что он сейчас расплачется. - Я хотел излить обиду, сын. Я забыл, что это уже никогда не получится сделать. Единственный, кто мог бы снять этот груз с моей души, мертв. А у них, - он кивнул в сторону Майтимо, - у них на сердце еще тяжелее. Он выдохнул и пошел прочь из комнаты. - Финдекано. - Да? – вскинул он голову. Глава Второго дома выглядел виновато, но главное… спокойно, что ли? Фингон не помнил такого за отцом уже очень давно. Наверное, с того дня, когда погасли Древа. - Я знаю, в этом на меня больше похож Турукано. Но, пожалуйста, посмотри на меня сейчас и запомни, к чему ведет неумение отпустить обиду… И расскажи об этом своим детям, когда они у тебя появятся. Фингон кивнул. Кано пришел на следующее утро, когда Майтимо уже снова смотрел в окно своим невидящим взглядом. Впрочем, он и в этот раз не повернулся. Винить его Финьо не стал. Он сам уже много дней не мог смотреть на кузена, не мог понять, как тот оставил Нельо наедине с его бесконечными муками. Доводы разума не помогали. Макалаурэ он был готов чуть ли не голыми руками задушить. Кано кивнул, когда вошел. Как всегда – безупречно вежлив. В свете начинающегося дня тускло сверкнул тот самый венец Феанора. Мешать Фингон не стал, на этот раз действительно покинув дом и уйдя «прогуливаться». Он успел позавтракать, сходить с Ириссэ к озеру, чтобы проверить сети, поиграл с Итариллэ в камушки, это теперь была ее любимая игра. Даже с угрюмым Тургоном посидел какое-то время рядом. Брат с настырностью каменного изваяния буравил взглядом младшего из близнецов, который что-то стирал в озере и весело болтал с эльфами из их лагеря. Потом начался обед, но Макалаурэ так и не выходил из комнаты старшего. Голосов было не слышно. Фингон переделал все дела, которые только мог придумать. Помог всем, кого нашел. Позвал целительницу из синдар и попросил зайти к Майтимо, чтобы поменять повязки. Сам не хотел мешать… Одним словом, весь извелся и места себе уже совсем не находил, когда Кано все-таки показался в лагере. Вопреки своей неприязни, Фингон кинулся к нему, но тот только покачал головой. Глаза у него были красные и опухшие. Но он вздернул подбородок, словно знамя нес, и не спеша пошел к своим. Финьо пропустил ужин, который вот-вот должны были накрыть за общими столами. Сердце у него ныло от осознания: Майтимо говорит со всеми, но не с ним, он простил Макалаурэ, но не его. В голове крутились вчерашние слова отца. Но становилось только хуже. Он мог бороться со своей обидой, но как победить чужую? Фингон приоткрыл дверь и тихонько проскользнул в комнату, которая уже опять утопала в сумерках. Развернулся и привычным взглядом оценил состояние Майтимо… Только вот на постели его не оказалось. Эльф заозирался, чувствуя, как в душе поднимается настоящая паника. Неужели Кано… своего брата?.. Но эту ужасную мысль, слава Эру, он додумать не успел. Из угла, откуда-то из-за кресла, послышался слабый хрип. Фингон бросился туда, не разбирая дороги, и чуть не споткнулся о длинные ноги. - Руссо! Какого орка? Уже привычно Фингон подхватил кузена за левую руку, перекидывая ее себе на плечо. Правая рука у Майтимо все еще не поднималась и висела плетью… но из длинных пальцев вдруг выскользнула его недочитанная книга. В два больших шага Фингон донес свою ношу до кровати, уложил на подушки и, не церемонясь, сел рядом. Он ждал объяснений. И поворачивал к себе лицо кузена каждый раз, когда тот пытался отвернуться к окну. - Так и не будешь говорить со мной? - Твоя книга… - отрицательно покачал головой Майтимо. – Я хотел ее поднять… и отдать… тебе… - Ты еще слишком слаб для этого. - Я слишком слаб для всего, Финдекано, - кузен перестал сопротивляться и посмотрел, наконец, прямо в глаза. - Ты зол на меня за это? Ты злишься, потому что я спас тебя с той скалы? - Ты не спас меня. Для этого надо было отрубить голову… а не руку. Майтимо, кряхтя, как старик, повернулся на левый бок, обнимая искалеченную культю, и снова уставился в окно на сгущающиеся сумерки. - Тебе все равно придется меня простить, - упрямо сказал Финьо. Он скинул сапоги, стянул верхнюю куртку и залез на кровать к брату. Лег спина к спине, как когда-то в походах они делали, буравил злыми глазами дверь. Но это была детская обида. Совсем не такая, как у Майтимо, он понимал… - Я найду способ вернуть тебя оттуда, Руссо. Всего, - пообещал Фингон. - Это как мой поход за твоей книгой, брат… Это бесполезно. - Мне не нужна больше та книга, я ее выкинул, - Финьо обернулся, посмотрев на лысую макушку брата. - В следующий раз, когда решишь встать, попробуй идти ко мне, а не от меня.