Наркотический дым

      Легкий шепот сидящих рядом раздражает чувствительный сон, а все участившееся покашливание заставляет открыть глаза. Тэхен осматривается и прогоняет накатившую дрему, что сократила время до конечного, и совсем скоро посадка. Ким все с той же флегматичностью рассматривает виднеющийся впереди город и переводит взгляд на Чонгука. Парень совсем плох, судя по дрожи и нескольким пледам сверху, потому что морозит нещадно, а выпитые лекарства уже не помогают. Тэхен чувствует укол совести, может, стоило оставить этого непутевого в больнице, взяв на себя очередные незапланированные расходы, новый приступ кашля только усугубляет ситуацию. Ким отворачивается обратно, вздохнув тяжело, морально пытаясь приготовиться к худшему, но в том и дело, что не получается. Словно он совершенно пуст, обессилен, истощен последними днями до состояния практически годичной давности. Но именно сейчас он должен быть собран, нарушая свое обещание никогда больше не возвращаться в этот холодный и жестокий город, подаривший столько счастья и боли одновременно. Тэхен мысленно пытается проиграть ситуации, предсказать поведение человека, чье имя он не решается произнести, готовит себя к бою. Рассказывает маленькому загнанному Тэхену, что он должен выдержать все удары, все колкие фразы, все улыбки и касания, если таковые будут. Вернуться с гордо поднятой головой и поблагодарить Сокджина, который откуда-то все знает, к которому еще десятки вопросов, что остались без ответов из-за внезапной спешки. Чонгук рядом с ним в очередной раз задыхается, и Тэхен, не выдержав, поправляет пледы, скользнув в карман куртки, с удивлением доставая антибиотики и запас витаминок с апельсиновым привкусом. Хриплый смех разносится по салону, раздражая и без того злых пассажиров, стремящихся уснуть под надрывной кашель, но Тэхену все равно. Он просит стюардессу принести воды и будит Чонгука, придерживая за голову, пока вталкивает в обессиленное тело очередную таблетку, позволяя дремать у себя на плече. У Кима нет злости к этому мальчишке, что цепляется за тепло и заботу так же, как и сам Тэхен цеплялся всего недавно, и самое страшное, что это с ними сделал один и тот же человек, что сейчас боролся с демонами пострашнее и похуже. Чонгук затихает на время, стягивает один из пледов себе под ноги и выдыхает уже менее горячим, заставляя старшего собой гордиться. И чуть-чуть Сокджином, что успел каким-то образом еще и лекарства подсунуть. Мысли об оставшемся друге тревожат чем-то подозрительным, но мысли шевелятся медленно, истерзанно, словно мозг отказывается даже предполагать, отдавая все воле случая. Тэхен пытается сопоставить, прочувствовать то, что ускользает через его пальцы, но новый приступ дремоты одолевает до самого «Добро пожаловать в Сеул». В столице, несмотря на бурный поток жизни и хаотичность изменений, практически ничего не стерлось и не исправилось. Тэхен наблюдает за этим отрешенно, позволяя Чонгуку ловить такси и усаживаться первым. Они негласно решили закончить все поскорее, рассаживаясь на этот раз подальше друг от друга, словно пытаясь собраться с силами к последнему рывку. Чонгук называет адрес тихо, но достаточно, чтобы водитель приподнял бровь и тихо хмыкнул, заводя машину и трогаясь с места. Тэхен пытается не смотреть в окно, отписывая сообщение Чимину и радуясь количеству фоток с юга, на который молодая пара уже так давно и усиленно копила деньги. Загоревший Чимин в одних ярких шортах и солнечных объятиях Хосока греет сердце, и кажется, что он с ними там, под яркими нежными лучами, окунает ноги в теплоту океанских волн. Тэхен не пишет им, что вернулся, не желая портить отдых переживаниями и сотнями смс, в которых Пак будет пытаться отговорить и подготовить совершенно к этому неспособного друга. Машину немного подкидывает на лежачем полицейском, заставляя отвлечься от телефона и таки посмотреть на снующих укутанных людей, вывески супермаркетов, заснеженные и украшенные деревья. Здесь снега намного меньше, он практически превратился в бурую истоптанную грязь. Привыкший к теплоте родного города Тэхен сейчас кажется себе потерянным, чужим и одиноким, как и было несколько лет назад, когда он таки решился выбраться и попробовать себя в большом городе, где перспективы профессии были больше. Где, помимо дрожащих пальцев, были амбиции, цели, желания, и курящий на морозе бледный парень с красными волосами вызывал судорожный вздох. Тэхен не может остановить поток картинок, которые ожили, впились иголками, навалились на плечи огромными пластами информации. Первый взгляд глубоких глаз и улыбка на мягких даже с виду губах, сигарета, что полетела в урну метким броском, вслед за еще одним выдохом поражения. Ким помнит своего первого начальника, представляющего уже знакомого как главного по музыкальному сопровождению, и тонкую подставленную ладонь. Тэхен касается ее сейчас, сглатывая комок, застрявший в горле от своих переживаний, от боли, что все-таки прорывалась через огромный купол защиты и тепла, что так тщательно был выстроен. Он не видит, как Чонгук наблюдает за ним через салонное стекло, кусая губы в плохом предчувствии собственного поражения. Он не знает, как относиться, чего ждать, во что верить, вспоминая касания губ по утрам в шею, объятия со спины, легкое дымчатое «Спасибо за еду». Тогда Юнги казался ему живым, счастливым, с улыбкой на медовых губах с избытком сахара в уголках. А сейчас он в машине с тем, кто разрушил его мечту, его наваждение, сладкую боль и фетиш, и этот Тэхен теперь не слетающее имя, а живой, склонивший голову низко-низко и сжимающий собственные пальцы в агонии. Чонгук не отводит взгляд, откровенно хочет повернуться, схватить за грудки и встряхнуть, чувствуя себя сейчас более уверенным и здоровым, чем в пугающем и незнакомом Тэгу. Ему хочется рассказать о ночных криках, о том, как мимо его головы пролетали тарелки, как ломались осколки под ногами безумного человека, что умолял простить его. Спросить, как живется тем, кто ломает остальных, как они умеют дышать, улыбаться, выходить счастливыми и довольными со своих чертовых работ, когда где-то кто-то режет себя на куски. Дрожь проходит по телу, останавливаясь в глазах выступившими каплями, которые Чон принимает за слезы от внезапно ударившего мороза, но, на самом деле, где-то внутри звучит сиплое, хриплое, надрывное «Гукки, ты разве не видишь моего Тэхена? Кто же стоит тогда рядом со мной? Кто же?..». Кашель вырывается спонтанно, едва не сгибает пополам от боли и подступающей тошноты, Чонгук уже которую неделю пытается выплюнуть из себя мерзкое и дохлое, отравляющее изнутри, но все не получается. Он понимает, что дело не в простуде, ведь кашель идет даже не из горла или легких, а поднимается откуда-то из солнечного сплетения, где, как верил Чон, обитают те немногие граммы души. Водитель останавливается осторожно, паркуется у главного входа, пусть и недопустимо, зато быстро, получив обещанную плату и немного больше, потому что пересчитывать уже не хочется. Чонгук выходит первый, закутываясь в одежду сильнее, натягивая длинные рукава по самые кончики пальцев. Несмотря на то, что в Сеуле сейчас теплее, но именно перед этим зданием, неизбежным решением головоломок, как-то по-особенному морозит. Тэхен останавливается рядом, замерев, и с каким-то неверием осматривает прилегающий парк, украшенный ярко, красиво, с заботой о тех, чей мозг не справляется с жесткостью реалий. Белоснежное здание впереди пугает еще сильнее, своей безупречностью, правильностью, криком о том, что оно якобы поможет. Бросает никому не нужный вызов препаратам, что готовы унести подальше от этих чертовых грез. Тэхен вытаскивает сигареты неосознанно, едва успевая вытащить одну из последних, прежде чем слышит тихое: — Здесь нельзя курить. Мы можем отойти, если ты не готов. — Чонгук поправляет сумку на плече, смотря без заботы или особых эмоций, но Тэхен понимает, что они оба растеряны, закрыты, укутаны холодом и испугом. Он качает головой, прячет пачку в карман и идет вперед, прижимая свою сумку к боку. Хотелось бы закинуть ее подальше, но в подкорках теплится мысль, что можно будет сразу улетать обратно, спасаясь в объятиях Сокджина, несмотря на то, что такое недопустимо. В критических ситуациях, под которые попадает и эта, уже хочется плевать на условности и чьи-то загоны, отдавая телу самому решать, что же все-таки ему необходимо для спасения. Они подходят к стойке, и Чонгук называет цель визита, палату, имя свое, снова смотрит нечитаемо на тормозящего старшего, который все еще пытается внутренне сбежать. Вся та храбрость осталась где-то за порогом, уступив место животному инстинкту держаться подальше. Поэтому его имя звучит глухо из чужих губ, а дальше проверки и просьба оставить сумки в ящиках хранения, снятая верхняя одежда и выданные халаты посетителей. Тэхен курсирует по однообразным коридорам, едва переставляя ноги, что подкашиваются, заставляя Чонгука и лечащего доктора останавливаться в понимающе-раздражительном жесте. И кто из них принимает какую роль, Киму знать не хочется, он боится увидеть шапку красноватых волос, сильный взгляд, что одаривал теплотой ярче солнца, коснуться пальцев, переплетая навечно. Истерика рвется изнутри глухим рокотом, а шаги начинают идти в другую сторону. Чонгук останавливается окончательно, молчит и наклоняет голову в своей безэмоциональности. Он еще более бледный, уставший, среди пациентов словно свой, подсев на лекарство, которое не только убивает, но и саморазрушается, причиняя отдельную боль. Оно не выводится, от него нет спасения, не написана дельная книга о том, как справиться. О такой любви и зависимости предпочитают молчать, кивая на просьбу поговорить. И Чонгук как никто другой знает, что все эти советы не помогают, а вся полученная боль остается навеки в разрушенных сосудах, костях, мучает в особо пасмурные и дождливые дни. Эта дрянь забирается куда-то под кожу, и никакой опытнейший хирург еще не смог достать эти извивающиеся кольца разрушительной зависимости от другого человека. Который так отчаянно нуждается в любви, отталкивающий тех, кто так сильно его предпочитает спасать. Тэхен в его глазах не панацея, не лекарство даже, а нечто не идентифицируемое, непонятное, скрывающее в своих мягких, шоколадных глазах великую тайну об отношениях на грани. Чонгук верит в любовь, верит в то, что когда настоящая пара встречается, то нужно бороться до конца, идти до переломного, прижимать к стене и говорить-говорить-говорить. Выяснять, биться головой до чужой дрожи и выдыхающего имени на грани. Он готов плясать у Дьявола под боком, обжигаясь, если таким образом можно спасти, вытащить, убаюкать в своих объятиях то самое, родное, нежное, со спутанными прядями по утрам. Но, оказывается, в реальности все не так, и разбитое сердце может кричать, сопротивляться до последнего, бояться чужой заботы и любви еще больше, чем всех тварей из глубин бездны. Что кто-то может быть так изранен, когда проще уничтожить себя окончательно, чем поверить в возможность победы. И потому он подходит, дергая Тэхена на себя, и ведет так же, как вел Сокджин, едва не запихивая в палату, под внимательным взглядом доктора и его шепчущим: — Ему сегодня относительно лучше, но мы все еще держим его под капельницами. Чонгуку все равно, он должен увидеть сейчас же, понять все то, о чем так долго думал ночами, слыша хриплое чужое имя из любимых искусанных губ. Он запихивает Тэхена резко, пиная выпавшую из руки сумку, и замирает, когда пациент медленно приоткрывает глаза и поворачивает голову. У них иссякает дыхание резко настолько, что отсутствие воздуха, поделенное на троих, кажется концом. Словно осушили живительный источник и апокалипсис предлагает или мутировать, или остаться навечно вытесненной памятью на камнях. Тэхен дрожит сильно, делает первый шаг сам, освобождаясь от крепкой хватки, и смотрит широко открытыми глазами. Изучает заново, вспоминая те прекрасные черты, в которые влюбился без остатка. Волосы больше не красные, а жухлые, сухие, напоминающие на кончиках выцветшую траву, а бледность граничит с трупной. Потрескавшиеся губы, десятки датчиков, что измеряют каждое движение, реакцию, мысль. Так страшно осознавать, что тот, который так сильно хотел все контролировать, сейчас вынужден лежать полностью сломленным, сливаясь цветом с простынями. Они смотрят друг на друга долго, не решаясь нарушить то, что между ними переплетается заново, скрепляется сильнейшими лозами, ведь когда так близко, уже не сбежать. Тэхен это понимает фоном, вздрагивая от голоса, что совсем слабый, больше похож на шелест песка, чем на хриплое и возбуждающее рычание, что преследовало неугомонность Кима повсюду. — Скажи мне, что ты настоящий. Скажи мне хоть что-то, Тэтэ, я прошу тебя. — Юнги шевелит пальцами, пытаясь найти в себе силы протянуть руку. Он знает, что это мираж, очередной, что нарушенный мозг пытается уничтожить искривленные файлы. Это всего лишь еще одна попытка доказать себе, что все это возможно, что мечты сбываются, что кто-то на небе услышал его молитвы в бреду. Тэхен вздрагивает еще раз от этого забытого прозвища, ломается с хрустом и весь подкашивается, соглашается с договорами о продаже его души и подходит быстро, обнимает судорожно, дыша в чувствительную шею жарким дыханием. Он не стыдится своих ядовитых, соленых слез, своих истерических всхлипов и прижавшихся губ к чужой прохладной коже. Тэхен чувствует, как тело под ним двигается, дышит, хрипит и стонет, пальцы зарываются в нежнейший водопад шелка, а губы повторяют «О Господи, Тэтэ». Юнги целует его в висок на крохах сил, что выкачивают весь адреналин, еще выделяемый организмом, мажет по щекам, пытаясь добраться до того места, который будет обозначать действительность. Мин чувствует тепло, легкий запах мятной жвачки и шампуня для волос, хруст морозного ветра и шершавость одежды. Это все живое, совсем не такое, что в его бредовых иллюзиях с одними только мягкими штанами и хищным взглядом в глубине глаз. Его Тэхен разбитый, заплаканный, совершенно теплый, исключительный со своими касаниями и нежными улыбками. Юнги тянется к нему всеми остатками, не отпуская, отдавая во власть, и протягивает вожжи контроля, которые забрал изначально. Делится, как не умел прежде, касается щек подушечками пальцев, забирая соленые капельки, и боится попросить. Остерегается до мелькнувших ужасах в глазах, когда Тэхен немного отшатывается, заставляя Юнги следовать за ним покорно, тянуться, стонать и вскрикивать в панике. Если это его наказание в аду, то самое жестокое, которое могли ему придумать. Но его солнечный мальчик переступает провода и, наконец, целует, прижимаясь губами к самым родным, любимым, тем, о которых снились самые сладкие сны вперемешку с кошмарами. Это не полноценный поцелуй, прикосновение губами, которые не углубляются, не кусаются, не доводят до четкой дрожи, но зато это самое доверительное, что между ними было. Юнги под ним плавится, обнимает крепче, хочет уложить рядом, прижать и дышать одним только присутствием. — Прости меня, малыш. Умоляю, прости меня. Каким я был глупым, самонадеянным, ничтожным. Не уходи, не нужно, не смогу. Правда не выдержу, Тэтэ. Ты самый прекрасный, мне необходимый. Не уходи. — Юнги шепчет в губы, прижимая все сильнее, не давая даже вдохнуть, появившиеся силы отображаются на ломких графиках кардиосистемы взрывами и падениями. Чонгук смотрит на них молча, прислушиваясь к нескольким словам, которые ставят точку во всем. — Я дома. Я вернулся навсегда за тобой, Юн. — Тэхен прижимается лбом ко лбу Мина, видя в глазах неимоверное счастье, откровенность, открытость, которую уже позабыл. Лозы между ними окончательно сплетаются, сливаются корнями, стволами, распускаются цветами, втягивая шипы поглубже, чтобы не поранить нежное рядом. Их запах смешивается, становится исключительным, самым удивительным и уникальным, в объятиях более сильного Тэхена разбитый Юнги крепнет, льнет в своей покорности, которую наконец осознал. Он просит прощения за грубости, за синяки, за вывернутые руки в припадке ревности и безумств, за порванную одежду, когда казалось, что на ней чужие запахи. Юнги умоляет, дрожит под внимательным взглядом своего солнечного, своего самостоятельного мальчика, который вырос, окреп, стал намного глубже, сильнее, роднее, несмотря на пережитое. Мин признается в тех мыслях, что передумал за все время, рассказывает о своих бредовых фантазиях, открывает свою гниль и гной, протягивая с надеждой и бессилием, потому что это в чем-то мерзко. Потому что Тэхен должен понимать, что может уйти или остаться, что у него есть своя воля, решение, выбор, который Юнги так пытался у него забрать, купаясь в своих комплексах и ревности. Их молчание напрягает, лопается в кислородных соединениях, пока пальцы старшего не ослабевают от ожидания. Он хочет окончательно услышать, но его мальчик думает, сомневается, несмотря на сказанное раньше. Он имеет на это право. Юнги сдувается, снова вплетается в бледность, пытаясь отделиться от боли и не вспоминать, что существуют страшные таблетки, от которых он сейчас и пытается спастись. Он прикрывает глаза на легкое касание по щеке большим пальцем, на эти нежные поглаживания, к которым сам приучил неимоверно тактильного Тэхена, чье молчание рвет на части. — Если мы начнем все заново. Без наркотиков, грубости, боли. Без наших скандалов. В Тэгу. Юнги резко открывает глаза, удивленно смотря, и пытается понять, отчего последнее условие так важно для младшего. Тэхен смеется и подтягивает кресло поближе, садясь рядом, и отводит взгляд на мелькнувшую фигурку в двери. Юнги не видит ничего более, кроме своего сияющего мальчика, и думает тяжело, заставляя организм тратить энергию именно сейчас. — Бесконечно долго не был в родных краях. — Мин протягивает руку, дыша тяжело от переплетения пальцев, которые стараются погладить, коснуться еще ближе, заползти в трещинки. У каждого из уравнений существует свое решение, уходящее в минус или плюс, и потеря лишь одной переменной разрушает целую систему. Тэхен поддерживает, находясь рядом достаточно долго, чтобы Юнги уснул, и оставляет записку между длинных пальцев. Знает, что проснувшийся старший будет паниковать, а между тем Киму безумно хочется есть, спать и наконец дышать. Он еще в собственных сомнениях, в критических значках показателей видит сломавшиеся стрелки. Все те пути, которые он придумал по пути сюда, потерялись перед неизбежностью, что он все так же сильно любит, так отчаянно, жертвенно, сильно, что ему всегда будет не хватать сил перепрыгнуть новую встречу. Тэхен оставляет сумку в палате, забирая верхнюю одежду, и ищет ближайшее кафе, закуривая все же сигарету, выдыхая сизый дым в нахмурившееся небо Сеула. Он чувствует, что, оставшись здесь, потеряет безумно много, что эти шевелящиеся корни старых обид именно здесь начнут оживать и шевелиться. И между неоновых и ярких вывесок они снова забудут друг друга. Тэхен надеялся уйти, попрощаться как следует, и практически поворачивает назад, чтобы успеть забрать вещи. Он не видел Чонгука на выходе, как и его вещей на полке, а значит, тот уже успел уйти достаточно далеко. Ким останавливается возле незнакомого кафе, затягиваясь последний раз, и выкидывает окурок вместе с пачкой, пачкая своим наркотическим дымом ставшие чужими улицы Сеула. Он барабанит пальцами по столешнице, пока ему подают горячие блюда, а звонок на телефоне не прерывается взлохмаченной мордашкой начальника, который оказывается дома. Хаотичность окружения вызывает удивленный вздох и приподнятую бровь в непонимании. Сокджин посмеивается, закидывая в дорожный чемодан несколько толстовок, и пожимает плечами. — Как все прошло? — Старший продолжает собираться, сгребая половину своих косметических средств, раскладывая по отделам, пока Тэхен подпирает щеку ладонью в зевке. — Не знаю. Все еще не определился, что мне… — Брось, ты давно уже все знаешь и понял. — Сокджин фыркает и показывает язык в своем ребячестве, скрывая грусть в глубине глаз. Он всегда был и будет бесконечно сильным, не позволяя никому ломать себя, менять его на нечто эфемерное, «правильное» в понимании совершенно незнакомых ему людей. После того, как он проводил Тэхена на самолет, у него было достаточно времени, чтобы решить некоторые моменты и сделать внезапный, но необходимый звонок. Он еще не знает, чем это обернется, но всегда можно попробовать, попытаться забраться еще выше позволенного и воткнуть свой флаг-желание. — Так куда ты едешь? — Тэхен кушает осторожно, отодвигая шнур наушника, чтобы не заляпать, и тихо мычит от наслаждения. Конечно, с домашней готовкой старшего это не сравнится, но все поправимо. — В Японию. Взял отпуск на месяц, так что возвращайся скорее, я таки поставил тебя во главе проекта, а мне нужно свой подтянуть. — Сокджин смеется и подмигивает ошарашенному младшему, который вытирает губы и прокашливается, чтобы сказать пару слов в противовес, но не успевает. — Здесь недалеко есть хорошая больница, и моя квартира в вашем распоряжении, пока не найдете себе новое жилье. Ключ оставлю у соседки справа. Тэхен хмыкает и прикрывает глаза на пару минут, зная, что Ким смотрит на него с улыбкой, той доброй и заботливой, что поставила его на ноги, которая позволила вдохнуть и почувствовать. Он ощущает, как легкая дрожь проходит по всему телу от мысли, что все наконец решено, что все именно таким и является. Именно в данную секунду все нити сошлись, обвились друг об друга, и сделай он раньше этот шаг, сорвись, то все было бы окончательно потеряно. Тэхен открывает глаза, видит потемневший экран с сообщением «Привезу вкусности с отпуска. Ешь витамины!», улыбается ярче, доедая скорее, и спешит обратно.       Через десятки бетонных стен на него смотрят любопытные люди, что погибают здесь от собственных глупостей и неправильных решений. Чонгук между ними теряется, дрожит, кусает губы, роняя капли крови на рукав толстовки. Но терзать нежную и нарушенную кожицу не может, иначе начнет кричать. Он забирает верхнюю одежду, натягивая судорожно, отводя взгляд от побледневших медсестер, замечающих кровь, и, прижимая сумку, выбегает на мороз. Холодный ветер путается в волосах, пытается остудить, заморозить, но Чон как раз этого и хочет. Ему необходимо полноценно умереть внутри, чтобы не чувствовать, как все рушится, падает куда-то ниже асфальтных трещин, рвется на мелкие кусочки. Как те салфетки, что Тэхен нервно уничтожал за столиком в кафе. Напоминание бьет истошно, дико, резко, и подумать только, вчера он надеялся на точный отказ, а сегодня Юнги шепчет ему признания, тянется и не замечает того, кто был с ним так долго. Чонгук спотыкается, налетая на прохожих, перебегает на красный, лишь бы подальше от кошмара, что становился все сильнее, выпустил за мальчишкой своих любимых тварей, и вот-вот они вгрызутся в беззащитную спину Чонгука_который_не желает_быть_самостоятельным. Больше не готов отвечать хоть за кого-то, тут бы себя спасти, успеть ухватить за протянутую руку. Ноги останавливаются у лавочки в парке, где в такой холод никого нет и никто не слышит этого глухого рычания, отчаянного воя. Чон прикладывает ладошку к груди, через ткань одежды чувствуя, как там горячо и сильно стучит исколотое сердце. Он падает так быстро, что прижимается к холодной скамейке всем своим телом, истекая слезами на бездушное дерево. Его снова трясет, ломает, и кажется, что мир качается в этом мнимом землетрясении вместе с ним, но Чонгук знает, что это бред и нарушенные нервы. Он сейчас абсолютно одинок, как и был до красивого Мин Юнги, встреченного когда-то давно в стенах клуба. У него не осталось ничего, ведь весь мир был положен к чужим ногам, протянут с благоговением первой откровенной любви, в которой не оказалось нуждающихся. Искусанные губы пекут и болят, а пальцы царапаются об занозы, но все это только фоном, ведь судороги внутри тяжелее, сильнее, острее, как сотни две острых иголок в самую душу. Чонгук не знает, чего ожидал от этой встречи, зачем послушался Намджуна и, едва получив адрес и перевод на карточку, начал подготовку к поездке. Не понимает, почему раньше не смог собраться с решимостью и попросить Юнги обратиться за квалифицированной помощью. Почему так долго взрослел и осознавал, когда хотелось быть самым лучшим для того, кого сердце так отчаянно любило и выбрало, не слушая позывов головного мозга. Чонгука трясет все сильнее, а дыхание наоборот замедляется, словно в кому впадает. В сладкий и тихий сон, где он как раз-таки тот самый главный герой, каким и хотел быть изначально. И не было того хриплого «Тэхен» на ухо, разбитых тарелок, десятков бутылок и обнаруженных колес. Чон вздрагивает, медленно опуская руку в карман куртки, и смеется хрипло, между пальцев зажата всего одна, самая последняя, что касалась его губ так изящно, с вожделением. Всего одна, чтобы осознать, в чем же там прятался и умирал странный Мин Юнги, играющий роль жертвы и убийцы. Чонгук садится, рассматривая внимательно свое спасение, сглатывает судорожно и ведет по губам, помогает себе вспомнить, прочувствовать момент торжества. Наверное, так передается эта болезнь, отчаянно-заботливым, любовно-греховным, и ветви папоротника закрывают ему зимнее солнце, чтобы не было надежды. Чонгук пропускает ее между губ уже, как телефон вибрирует в кармане, отвлекая, и легкий привкус химии не нравится. Чон вытаскивает телефон, рассматривая незнакомый номер хмуро и неприязненно. Привычка не брать в таких случаях вызов теряется между планетками раздумий, и Чон сбрасывает, рассматривая немного влажную таблетку снова. Ему нужен второй шанс, чтобы попробовать, но номер снова высвечивается на экране, злит своей настойчивостью. — Алло? — На той стороне секундное промедление отзывается новыми вспышками раздражения, но прозвучавший голос тотчас все убирает, вытирает осторожными движениями тряпочки с раствором заботы. — Поедешь со мной на горячие источники в Японию? — Сокджин придерживает телефон щекой, пока ищет открытые вакансии на отели и зевает от недосыпа. Его веселит эта ситуация, радует собственная предосторожность, когда он попросил у Намджуна номер того мальчика, который должен приехать. Интуиция никогда не подводила Кима, подвело только одно сердце, влюбившись в лживого подонка, но это простительно, пожалуй. Ведь подонок исключительно гениально красивый оказался. — Вы номером ошиблись, наверное. — Чонгук фыркает и облизывает губы, морщась от привкуса откровенной дряни, смотрит на таблетку с отрешенностью, неужели действительно сработает. — Чон Чонгук, это Ким Сокджин из Тэгу. Ты забрал моего друга и прекрасного сотрудника, который должен был сегодня возглавить проект на миллион. Мне хочется компенсации. Мне хочется тебя в качестве оплаты. — Ким веселится, оформляя номер на двоих с разными кроватями, потому что так правильней. Номер кредитной карточки вбивает внимательно, стараясь не ошибиться ни в единой цифре. Не любит исправлять. — Звучит как начало для порно. Извини, не интересует. И забрал я его не для себя, а для… — Мне плевать на Мин Юнги. Сокджин больше не улыбается, прижав телефон плотнее к уху, его голос меняется, уже нет смешных или пустых ноток. Все серьезно, как и необходимо самостоятельным мальчикам вроде Чон Чонгука, что сейчас между гранями добра и зла в замерзшем парке. — Я устал от них всех. От ситуации, от того, что меня втянули во все это без моего ведома. Устал от лжи, предательства, чужой и своей боли, что увеличилась раз в десять со вчерашнего вечера. Я беру тайм-аут. Не хочу закончить, как все они. Это неправильно. Это, Чонгук, ничего не решает. Я спрошу еще раз, потому что видел точно такое же дерьмо в твоей душе. Месяц в Японии, горячие источники, проживание и питание, все включено. Ты едешь со мной? — Старший выдыхает, прикрывая глаза и считая до пяти, пересыпая внутри себя крупицы красного, чтобы заметить окончание, если необходимо. Чонгук ломается окончательно на четырех. Всхлипывает глухо и раздавливает чертову последнюю таблетку между пальцев, отпуская ее на волю поднявшегося ветра. Белоснежная пыль исчезает с его пальцев нехотя, оставляя ощущение мерзости и едва не случившейся ошибки. — У меня нет денег… - Последняя попытка, кажущаяся им двоим исключительно жалкой. Практически все спущено на наркодиспансер, продукты, перелеты и собственное лечение, которое просроченная страховка не покрыла. Сокджин открывает глаза и заказывает билеты, вбивая имя младшего в строку получателя. — Это решаемо. Диктуй почту, я скину все необходимые данные и немножко денег. У меня вылет через пару часов, так что потрать это время на сборы и витамины, пожалуйста, Гукки. — Сокджин улыбается на довольный выдох по ту сторону трубки и прощается, принимая звонок от Тэхена, начиная укладывать вещи. Наконец-то все именно так, как должно быть правильно.       В больничной палате тихо и мрачно, только ночник создает устрашающие тени. Стемнело откровенно быстро, пока Тэхен собирался обратно, оформляя документы, бумаги, созваниваясь с той самой больницей, чтобы не задерживаться. Он специально не заходил к Юнги, волнуя его и себя, чтобы понять, действительно ли он не ошибся в своих чувствах, но каждый раз в душе тихо шептало, что все на своих местах. Тэхен заходит осторожно, улыбаясь на внимательный взгляд и облегченный выдох, записка все так же лежала между пальцев, но уже смятая в тихом отчаянии. Ким садится рядом, двигаясь поближе, и укладывает голову на кушетку рядышком, чувствуя, как тонкие пальцы зарываются в пряди, массируя осторожно и исключительно нежно. — Боялся, что не вернусь? — Тэхен шепчет тихо совсем, улавливая запах лекарств и послевкусие апельсинов. Пальцы в его волосах замирают на мгновение, приглаживают прядки. — Очень. — Юнги выдыхает болезненно, морщась от боли в онемевшей руке, куда через пару часов снова будут введены лекарства для поддержания и восстановления организма. Он гладит Тэхена здоровой, на которой немного сошли следы от катетера и многочисленных уколов, когда его привезли сюда еле живого. Ким выглядит картинкой в этих тенях, но для Юнги — самым реальным из всех возможных. Ему уже лучше, и даже врач отметил улучшение, нечаянно разбудив заснувшего пациента скрипнувшей дверью. — Очень рад, что ты вернулся. Что решил прилететь. — Мину хочется поцеловать, вдохнуть еще раз любимый запах, но нет сил наклоняться так низко, да и неудобно, если быть откровенным. Тэхен улыбается, когда приподнимает голову, и что-то в этой улыбке сильное, глубокое. Сейчас, успокоившись и немного отойдя от лекарств, Юнги рассматривает внимательней, отмечая детали, что появились без него. — Меня Чонгук и Сокджин притянули сюда. — Ким встает, прикрывая дверь палаты и стягивая теплую кофту, выдохнув удовлетворено. В больнице достаточно хорошо отапливали, а истекать потом не хотелось. Следом под жадным взглядом стягиваются джинсы, а Тэхен наклоняется, копошась в сумке и доставая домашние шорты. Юнги позади него не сдерживает шумный выдох и немного дрожащее: — Ты стал еще более красивым и гибким. Тэхен поворачивается, пожимая плечами, и замечает искорки ревности, которую пытаются подавить и спрятать подальше. Это тревожит, и младший наблюдает с легким недовольством, желая расставить все необходимые знаки, но Юнги осторожно отодвигается, освобождая место на кровати, и приподнимает одеяло. В его приглашении столько жадности, голода, желания и откровенной нежности, которая сейчас намного сильнее того темного, что было раньше. И Тэхен сдается, укладывается на плечо, пытаясь не сделать больно или неудобно, но вместо этого утыкаясь в шею, когда так крепко и отчаянно обнимают. Юнги не сдерживается, на этот раз тратя силы с умом, сминая любимые губы в поцелуе, гладит кончиком языка по нижней и оставляет свои легкие укусы. Он с трудом придерживает онемевшей рукой, но зато вторая гладит бедра, изучая все заново, присваивая, желая полноценно и без остатка завладеть. Юнги бы оставил свои метки, украсил бы в красном и фиолетовом, смешивая по миллиметрам, но вместо этого делает Тэхену еще один подарок, показывая, как сильно он хочет исправиться. — Ты… позволишь мне? — Пальцы царапают кромку домашних шорт, пытаясь найти те самые слабые места, чтобы стащить одним махом, но тут же затихает, когда Тэхен так покорно кладет ему руку на грудь и прижимается близко. — Позволю. — Ким немного раздвигает ноги, осторожно закидывая одну на бедро Юнги и расслабляясь, чувствуя тонкие и мягкие касания совсем близко. Он не касался себя достаточно, так и не подпустив кого-то к своему телу, и сейчас хотелось бы напомнить, что кто-то не смог так же, но это словно далеко. Где-то за дверью этой комнаты, в которой тихо и сдавленно звучат приглушенные сладкие стоны. Тэхен изгибается, толкается в ладошку, пачкает влажным и сам двигает бедрами в быстром темпе, который так типичен для Юнги. Мин рычит глухо, желая обладать каждой частичкой, но вместо контроля и легкой жестокости, шепчет нежное «Какой же я был дурак, отпустив тебя». Он оглаживает всю длину, проходясь по влажной головке особенно внимательно, помня самые слабые точки, от которых младшего подкидывает на кровати. Горячее и влажное пачкает ладонь и немного белье, но это вызывает улыбку. Тэхен еле двигается, поворачиваясь осторожно, и протягивает салфетки, наблюдая за неловкой заботой Юнги. — Это странно. Приехать сюда, а потом резко кончать в наркодиспансере, тебе не кажется? — Тэхен возле него расслабленный, изнеженный, раскрасневшийся, и это то, чего так давно не хватало. Мин вспоминает еще одного участника с грустью, перед ним не хватит сотни извинений. — Мне бы перед Чонгуком извиниться. Я вел себя… — Юнги пытается подобрать слова, запрокидывая голову, жмурясь от горячего дыхания, которым его одаривают обильно. Младший смотрит внимательно, оставляя поцелуй под кадыком, и вздыхает. — Мне бы тоже. Как выйдешь и избавишься от этого, думаю, стоит его найти. Хотелось бы поблагодарить. — Тихий шепот звучит расслабленно, тягуче и устало, перелеты и стресс отняли последние силы, и Тэхен засыпает под мерное дыхание. Юнги рассматривает его до рассвета, перебирая пряди, и старается не стонать от собственной боли и благодарности за то, что бывает какое-то в мире чудо, где через тернии к звездам. Где в потемневшем небе перед рассветом исчезают последние нити ужасной паутины, что так долго и крепко оплела каждого, стараясь выдавить последнее, в желании накормить свое темное нутро чужой болью. Юнги больше не чувствует темноты, что вечно преследовала его, не просыпается в кошмарах, прижимая к себе привычно ворчащее сонное тело в желании тысячу раз признаться в своей глупости и любви. А через пару часов самому бурчать на легкий вскрик и теплый весенний смех, когда Тэхен получит сообщение от Сокджина вместе с прилагающейся фотографией, где у кого-то тоже, оказывается, может быть хорошо.