Наркотический дым

      Надежда на прошедший снег испарилась вместе с первыми хлопьями, что снова начали покрывать еле отошедшую от зимнего дурмана землю. Сокджин наблюдает за этим флегматично, надевая теплые носки и заправляя в них темные штаны. Сериал идет фоном, и Ким улавливает происходящее на экране ноутбука краем глаза, выбирая футболку тщательно. Перебирает и раскладывает то, что домашнее, и то, что на выход. Мысли круговоротом, потому что Тэхен где-то там, далеко, и не один. Потому что он видел уставшего и бледного мальчишку на диванчике возле охраны, их взгляды на пару секунд встретились, транслируя между собой лепестки круговой боли. Сокджин до сих пор не может вынырнуть из этой дьявольской бездны чужих страданий, от этой схожести с Тэхеном, от этой боли, что у них на двоих типично-разрушительная. И дрожь проходит по позвоночнику только от мысли, что в данную секунду эти миры соприкасаются, наблюдают и изучают друг друга. Настоящее и прошлое, и кто знает, каково их будущее на вкус. Ноутбук коротко пикает, и футболка откладывается на полку шкафа, а взгляд скользит по отражению в зеркале, чтобы поправить отросшие пряди, еще раз покрыть пухлые губы гигиеническим бальзамом и, наконец, устроиться вместе с ноутбуком так, чтобы было качественней видно. Значок скайпа забавно подпрыгивает, обращая внимание, и Сокджин дает себе пару секунд удовольствия и раздумий собственной недоступностью, прежде чем нажать кнопку ответа. Ким рассматривает жадно, улыбается вежливо, удачно и красиво играя на тенях, что очерчивают изящные черты лица, которые можно было бы приравнять к памятникам культуры. На другом конце немного взлохмаченные волосы, усталая улыбка в ответ и сбитые костяшки от соприкосновения со стеной от откровенной злости и раздражения. За окном перемигивается огромный Нью-Йорк, и Сокджин с трудом переводит взгляд обратно. Они изучают друг друга действительно изголодавшись, внимательно, отмечая то, что произошло с последнего созвона, который и был-то совсем недавно. — Привет. Как все прошло? — Голос хрипловатый, глубокий, от него мурашки по коже, Сокджин выдыхает тихо и пожимает плечами, сохраняя свой королевский шарм и успокаивая беспокойство. Запихивает его куда подальше, чтобы сохранить собеседнику нервные клетки, которые для Кима важны так же сильно, как и весь этот человек в целом. — Привет. Не знаю, не вернулся еще. — Между ними повисает пауза, опущенный и задумчивый взгляд собеседника не предвещает ничего хорошего. Это чувствуется даже на расстоянии, но держаться тяжело. Сокджин рассматривает широкие и сильные плечи, полные губы, впиться поцелуем в которые хочется до тяжелейшего безумия. Пальцы барабанят по столешнице хаотично, словно человек по ту сторону забыл все свои прекрасные мелодии. Сокджин скользит взглядом по красивым запястьям, на одном из которых кожаный браслет прекрасно гармонирует с общим образом. И отвлекается лишь на заметную ямочку на щеках, отчего и у самого улыбка моментально. — Ты же сделаешь все до конца? — Снова этот голос, сводящий с ума одним своим тембром, но Сокджин вздыхает, крутит край исключительно красивой футболки, подбиравшейся для вечера и вот этой видеосвязи. Тонкие пальцы ласкают ткань нежно, вежливо, без изгибов, но передавая свое немного влажное волнение. — Не думаю, что это хорошая идея. Тэхен только начал оживать от всего этого. Я практически уверен, что он не поедет. — Ким подкладывает под поясницу подушку и опирается удобно, не замечая якобы, как оголился подтянутый живот всего на пару мгновений. На те крупицы, пока взгляд собеседника не проследил это откровенное совершенство, доступное для созерцания именно ему. — Надо, чтобы поехал. Поверь, я долго думал, как устроить, чтобы лучше. Надеялся, что он сам примет решение или исправит. Если бы у него получилось, то я бы не просил об этой исключительной услуге, Сокджин. — Губы охватывают чужое имя, посасывают ласково, пропускают воздухом от легких до выхода, едва касаясь языком. Можно сгореть внутренне, и Ким практически делает это, натыкаясь взглядом на что-то странное позади человека, хмурясь моментально и закусывая губы в странном болезненном перезвоне. Он рассматривает несколько секунд, идентифицируя, вспоминая все моменты резкого включения-выключения микрофона и камеры. Ким облизывает вмиг пересохшие от волнения губы и улыбается совсем мягко, нежно, пряча надежду на недоразумение в уголках. — Хорошо, но есть одно условие. Точнее, я хочу нечто взамен. — Сокджин приподнимается обратно, смотрит серьезно и внимательно, двигается к камере поближе, сканируя взглядом нахмурившегося собеседника. Ямочки внезапно пропадают, а бровь приподнимается вопросительно, просит продолжать. — Давай я задам тебе несколько вопросов, которые будут откровенно честными? На той стороне затихают на несколько долгих секунд, закусывают губу, смотрят странно, испытующе, устало-нервно, и кивают. Толстовка натягивается по самые пальцы, украшенные несколькими кольцами вдобавок, а легкий кивок начинает игру. Сокджин перемалывает вопросы, пытаясь найти верные точки, исключительные рычаги, чтобы наконец прояснить нечто долгое между ними. Вязкое, оставшееся на фоне всей этой развернувшейся бездны. Ким помнит, как услышал этот голос на одной из записей и пытался найти продюсера для своего личного проекта. Того, кто так сильно и четко зачитывал свое откровенное, раненное, возбуждающе английское. Проект так и остался заброшенным, а вот голос стал важной частью как можно чаще, когда позволяли часовые пояса. Но сейчас, через год после недомолвок, провокаций, общей боли и исключительной просьбы хотелось уже что-то для себя наконец-то. — Позади тебя женские трусики. У тебя есть кто-то? — Сокджин наклоняет голову, улыбается насмешливо, ожидая нечто смешное, забавное в ответ, чтобы успокоить сердце, что бьется испуганно. Но улыбка соскальзывает с губ, когда собеседник поворачивает голову и вздыхает неимоверно недовольно, трет уставшие глаза, ерошит пряди и кивает. Делает больно и жестко, заставляя взгляд напротив стать жестким, колючим, неверящим. — Давно? — Это моей невесты. Сокджин знает, как удивленно, глупо, странно сейчас выглядит, он мельком лишь отмечает свое присутствие в кадре и сжимает конец футболки до скрипа ткани. Но ему не улыбаются, смотрят откровенно, подпирают голову щекой и отбивают нестройную мелодию все сильнее, чаще, глубже. Сокджин внезапно понимает, что так сильно напоминает это постукивание, и ему хочется расхохотаться от чувства юмора. Похоронный марш бьет по вискам поднявшимся адреналином. Вечер, который был создан для тепла, нежности и новых влажных фантазий сменился болью, унижением, непониманием. Точки над i не ставятся, избегают своей участи, а воздух задерживается в легких комками, замерзает внутри и не выходит, сжимая горло. — Ты шутишь, что ли? А мы с тобой кто друг другу? Блять, мы даже дрочили по вебке. — Последнее звучит испуганно, на грани, голос скрипит несмазанными колесами, бьет по гордости и сбивает корону, заставляя сутулить плечи. — Джин, — Мягкое, на грани слышимости, но обладатель имени качает головой в неверии, смеется надрывно, отворачивается, скрывая болезненность распустившегося цветка, сцепляет зубы, чтобы не всхлипнуть от приближающегося осознания и истерики. — Ты живешь в Тэгу и изначально сказал, что не собираешься переезжать. Мне нравится в Нью-Йорке. Это была моя мечта, и мне не хочется менять в этом хоть что-то. Мы изначально поставили точки. Ты обещал не болеть… - Последнее ставит точку, заставляет зажмуриться, чтобы не смотреть на красивые глаза, в которых уже нет той придуманной иллюзии вожделения и нежности. — Не собирался приезжать ко мне даже. Был в Сеуле, и тебе банально не хватило желания провести немного времени ради меня в самолете. Потому что в этом не было необходимости. Потому что врать на расстоянии намного удобней. Ты ублюдок, каких еще нужно поискать, Намджун. — Имя срывается с губ тихо, но заставляет собеседника вздрагивать, столько ненависти и сдерживаемой ярости в этих нескольких буквах. Сокджин смотрит спокойно, серьезно, усмехается победно, несмотря на то, что под футболкой развороченное нечто пульсирует, рвется к последним крохам кислорода. — Не лучше своего дружка-наркомана, что даже откинуть копыта не может без чужой помощи. Ты ведь изначально подстроил. Как только я рассказал о том, как еду к своему сотруднику, который погибает от боли. Все эти подсказки вроде «Может, ему нужна забота и время?», «Хочешь, вышлю артбуки из нового комикона?», «Помоги мне, пожалуйста». — Сокджин смотрит с откровенной внимательностью, поджав губы в отвращении. Намджуна от этого трясет, и от звона заклепок на одежде спасает только шум ноутбука и свист чайника на кухне. — Меня очень сильно удивило, что ты тогда стал нежнее, эти расписанные действия в скобках, твое… Какой же ты мудак, — Шепот наполняется восхищением, а смех грубостью, отрешенностью, ядом. Сокджин ерошит пряди, укладывает красиво и запрокидывает голову на подушку, открывая соблазнительную кожу, которую Намджуну когда-то действительно хотелось. Кусать, оставлять собственные метки, пока не появилось понимание, что-то, что рядом как-то удобней, понятней, надежней, особенно в глазах целомудренной одинокой матери. Он опускает голову, на удивление ему только легче, он и сам готовился к этому разговору, перебирая чужие длинные пряди, что пахнут ванилью и шоколадом. Их молчание длится тяжело, вязко, прерываемое шумными выдохами старшего, что пытается выжить, барахтаясь в паутине у самого края. — Она красивее меня? — Нет. — Тогда… — Джин, пожалуйста… Ты обещал мне сделать последнее. Это важно для меня. Для них. — Намджун вздрагивает от того, как чужой кадык двигается от судорожного глотка, а Сокджин наконец смотрит в камеру. Губы искусаны, скорее всего, в кровь, замутненный взгляд и сбившиеся пряди, что лезут в глаза, создавая изящные тени. — Обещал. Хорошо, Намджун. Но после этого, обещай, что… исчезнешь. — В последнюю секунду меняет фразу на более нейтральную, но оба понимают, что хотелось изначально, и младший кивает, желая сказать что-то еще, но не успевает. Ноутбук летит в сторону с выключенным скайпом, соскальзывает с покрывала и валится на теплый пол с обидчивым жужжанием. Сокджина ломает истошно, выворачивает все суставы, разгоняет кровь в неправильном направлении и убивает. Он комкает постельное с отчаянием, пытается выбраться, не чувствовать обжигающих слез на губах, но крик вырывается глухо, новой порцией с адресатом в ад. Ким скидывает подушки вслед за техникой, поднимая и снова кидая в стены, взбивая внутренности несчастному прямоугольнику, и падает на пол, сбивая коленки. Ему хочется провалиться, скулить и ползти в коридор, хватать телефон, названивая Тэхену, и просить вернуть бескорыстный некогда должок. Но вместо этого лежит, всхлипывая тихо и как-то жалко, пачкая подушку и пол своими слезами, что остаются напоминанием о собственной ничтожности и хрупкости. Размазывает их пальцами, наблюдая, как по коже скользят остатки, наполненные до самых границ солью. Сокджин встает неловко, врезается плечом в косяк и матерится сквозь зубы, умываясь холодной водой несколько раз. По правде говоря, Сокджин давно думал об этом, об этих отношениях на расстоянии, о своих словах вначале, где не_родной, но такой близкий Тэгу стал отправной точкой в карьере и личности Кима. Он не соврал бы, сказав, сколько раз думал предать свои принципы купить домик на окраине и жить на неплохую пенсию от своих проектов. Особенно когда толкался в кулак под сиплые стоны по ту сторону экрана. Дрожь по позвоночнику проходит вперемешку с новым отвращением почему-то к самому себе, что такой взрослый, самостоятельный не предугадал, позволил себе поверить на несколько месяцев, что он может быть лучше. Что достоин самого лучшего, вполне способен по праву посягнуть на очарование с прекрасными ямочками. Сокджин усмехается отражению и резко бьет себя по еще влажной щеке, боль щепками срывается с нервных кончиков, распространяется по лицу, заставляя фыркнуть. Так намного лучше и спокойней. Он уже ровнее идет по коридору, заходя в комнату Тэхена, рассматривая и кивая самому себе в полной решительности. В чем-то этот несносный говнюк был прав, и это действительно нужно заканчивать. И если понадобится — вырвать с корнем. Сокджин к этому как никогда прежде готов, положив свою голову под плаху на утеху многочисленным тварям.       Посторонний звук хочется заглушить, заткнуть кляпом и отправить в полет с последнего этажа, потому что Тэхен не готов открывать глаза спустя два часа сна. Свет телефона показывает полпятого утра, и это становится чьей-то дурной шуткой, но голос рядом не стихает, как и холодные касания пальцев к щекам. Младшего едва не подкидывает на кровати от этого, и взгляд проясняется моментально, очерчивая нежную и заботливую улыбку немного помятого Сокджина. У него покрасневшие глаза, лопнувшие капилляры под ними, и что-то непонятное внутри, но улыбка действительно искренняя, и это немного пугает. — Ты время видел? За что ты так со мной, о, мой великолепный? — Тэхен откровенно льстит, зная, что такое прокатывает, если сразу перевернуться на другой бочок и накрыться одеялом по самую макушку. Сокджин лесть любит, реагируя на нее откровенным тихим мурчанием, и готов свернуть горы ради нескольких ласковых слов. Но сегодня не прокатывает, младшего разворачивают осторожно, но настойчиво, нашептывая ужасы наказаний, если чья-то ленивая задница не встанет прямо сейчас. Тэхен протестует, непонимающе мычит, взывает к совести, ко всему светлому и доброму, что есть в его прекраснейшем начальнике, но его поднимают и усаживают за обеденный стол, где уже готов кофе. — Кушай и собирайся. Сегодня много дел. — Сокджин садится напротив и намазывает на рисовые оладья свой любимый джем, отпивая пару глотков для бодрости. Он кивает несколько раз на еду, чтобы непутевый младший наконец окончательно проснулся, и с облегчением наблюдает за чужим завтраком. — Куда так рано? Директора из совета не мазохисты же? Или садисты? Или у богатых свои причуды? — Тэхен облизывает испачканные пальцы, вызывая вздох отчаяния от излишне чистоплотного Сокджина, который протягивает салфетки и, не выдержав, кидает их в лицо младшему. — Последнее подходит идеально. Доел? Иди мой мордашку и собирайся наконец. Я завожу машину. За ночь при таком морозе там даже двигатель не заведется. — Сокджин встает, убирая посуду, и потягивается, разминая простуженные плечи, что от нервного напряжения заклинило, и идет переодеваться. Ноутбук так и валяется на полу, выключенный из-за окончательно разряженной батареи, но это даже к лучшему. Если бы это помогло и можно было бы вместе с ноутбуком выкинуть и мысли о Намджуне, Ким бы даже не думал. Но так не бывает, поэтому Сокджин дает себе еще одну отрезвляющую пощечину, но уже внутри, и, переодеваясь, подхватывает дорожную сумку с чужими вещами, спускаясь к машине. Он успевает задремать под нежный голос девушки из радио, когда дверь открывается и мстительно хлопает, а закутанный по самые глаза Тэхен пристегивается, зевая откровенно. — Начинаю ненавидеть свою работу. — Младший бурчит зло и раздраженно, подкручивая печку побольше, чтобы согреться получше. Сокджин хмыкает понимающе, закидывает в рот порцию витаминок и мягко трогается с места, стараясь убедить себя, что получится. Тэхен следит за сменой снежных пейзажей флегматично, тихо подпевая популярным песням на радио и вытягивая ноги, намереваясь задремать, отстраненно замечая, что Сокджин не сворачивает на нужный перекресток, а пролетает мимо. Это отмечается спокойно, словно так и надо, однако нечто странное ворочается внутри, втыкает иголки подозрений в чувствительную душу, но Тэхен пока молчит. Поток машин увеличивается, уменьшая взамен количество цивилизации, и это уже не смешно, особенно, когда мимо пролетает табличка с указанием аэропорта. Ким напрягается, садясь ровно, и смотрит осознанно, поворачивая голову к Сокджину медленно, всматриваясь в четкий профиль с непониманием. Цепляется пальцами за ремень безопасности, когда машина мягко тормозит у остановки, а приятный голос объявляет посадку на рейс «Тэгу-Сеул». — Сокджин, что ты?.. - Голос ломается от напряжения, вырывается непозволительно низко, беспомощно, хлопьями оседает внутри машины. Тэхен ищет ответы хаотично, натыкаясь только на бледность чужой кожи и синяки под глазами. У старшего костяшки белоснежные от сжатия руля, но он решается, убирает ненужный уже ремень безопасности, а после и хлопает дверью. Тэхен следует по инерции, растерянно смотря, как выуживается дорожная сумка, что кажется непозволительно заполненной и чужой, несмотря на бирку с инициалами на боку. — Идем. — Сокджин касается плеча, разворачивает, ведет послушного младшего, что все еще надеется, что не понимает. Но на самом деле у него парализованы внутренности от того самого понимания, и хочется думать, что это все больной сон, где он вот-вот проснется с тихим вскриком. Однако Сокджин крепче перехватывает его пальцы и подводит к одинокой даже здесь фигурке. Чонгук дремлет, сжав билеты в пальцах, и кашляет надрывно от простуды, что стала только сильнее за последние несколько часов. Сокджин наклоняется, вытягивая один билет, встречаясь взглядом с сонными очаровательными глазами. Впадает в ступор, пока Чонгук часто моргает, пытаясь прийти в себя, и, наконец, замечает бледного Тэхена, который словно и не здесь. — Посадка началась. Поднимайся, иначе опоздаете. — Старший подхватывает и вторую сумку, заметив болезненное состояние Чона. Ведет уже два буксирующих фрегата, чувствуя прожигающие взгляды и собственную холодность, бездушность, предательство всех и собственного себя. Тэхен подрагивает от нервов, пока Чонгук дрожит от поднявшейся температуры. Сокджин в этом обществе болезненных людей чувствует себя относительно цельным внешне, но кажется иногда, что вот-вот пойдет трещинами по идеальному лицу, рассыпавшись по мокрому полу сотнями неровных кусочков. Стойка регистрации тормозит собравшейся очередью, вызывая недовольство уже старшего, которому промедление жизни подобно, но этого хватает, чтобы Тэхен ожил, рванулся из пальцев. — Какого черта? — Ким дергается еще раз, шипя на пальцы, что едва не ломают косточки, взгляд мечется между Чонгуком и Сокджином, что смотрит в глаза открыто, несдержанно, больно внутренне. Чон пожимает плечами и мнет свой билет, наконец решившись достать паспорт и шагнуть первым. Сокджин этим пользуется, разворачиваясь полноценно, держит еще крепче, цепляется уже двумя руками, оставив сумки на полу. Тэхена от этого едва не выворачивает, он хочет вырваться, сбежать, выкинуть из головы это мнимое предательство, этот ужасный заговор, что все-таки поймал его в свои цепи. — Не дергайся, пожалуйста. Послушай, Тэхен. — Сокджин прижимает к себе резко, не давая нового шанса, тревожит волоски на виске, пока шепчет нетипично-отчаянно. — Закончи это, прошу тебя. Это все затягивает нас всех в свою воронку. Это надо остановить, прикончить, решить раз и навсегда. К моему ужасу, мне придется тебя отпустить одного, но ты справишься, слышишь? Не сломаешься, как эти ублюдки, Тэхен-а. Ты не сломаешься. — Сокджина трясет, он всматривается в глаза, полные понимания и невысказанной боли. Чужой холодный нос тычется в теплое местечко на шее, стараясь спастись хоть где-то от этого ужасающего холода, что снова расползается внутри. — Как же совет директоров? — Старший улыбается уголками, понимая, что данный вопрос задан чисто чтобы спросить нечто лишнее, отвлеченное, не такое конечное, как все эти остальные буквы и фразы перед неизбежным. Тэхен защищается, выдыхает жарко, опускает чужой шарф носом и обнимает сам. Понимает, что ему не сбежать, не сейчас, не снова. Он не выкинутая собачонка на этот раз, не сломанный, не растерзанный. Всего лишь… Тэхен, в чьем сердце только начало всходить весеннее солнце, что снова должно замереть ради того, кто так долго дышал под его ребрами. — Я все устрою, не переживай. — Сокджин шепчет надрывно, еле сдерживаясь, и подталкивает к стойке регистрации, вручая сумки и документы, отступая на один шаг, встречаясь с внимательным взглядом. Чонгук, уже осознанный, проснувшийся, но все еще лихорадочно заболевший, сканирует через несколько метров, и прятаться уже не хочется. Ким отвечает откровенно, вздергивая подбородок победно, но прячась в глубине своих глаз побитой и воющей собакой. Ему не стыдно, ведь напротив все еще хуже, и кривая улыбка тому свидетельство и печаль. У них, оказывается, общего намного больше, чем казалось, и усталость, поделенная во имя чего-то светлого, кажется откровенным шантажом и подставой. Внутри них война во имя чужого мира, и это оказывается несправедливым особенно ярко. Чонгук шепчет надрывное «Спасибо», кивая на мягкое «Удачи вам». Тэхен оборачивается лишь однажды, махнув рукой и вдохнув побольше воздуха родного города, заставляя себя верить, что вернется обратно. Сокджин наблюдает до самого конца, пока самолет не взлетает в серое небо, и достает телефон, снимая блокировку лениво отчасти. «Они направляются в Тэгу. Сделал все, что мог». Сообщение успевает долететь до адресата ровно за секунду до того, как получателя блокируют во всех социальных сетях, включая собственные мысли.