Время

Сидя в маленькой комнате и пережёвывая мягкое мясо, Мидорима даже не представлял, почему может верить Такао Казунари - болтуну, который совершенно несерьёзно относился к собственной жизни; человеку, который не имел цели и не хотел достичь чего-то великого. Как он мог потратить столько собственного времени на него, если даже толком не верил тому, что он ест? Одновременно с этим он думал о том, что было бы, не найди Такао его в этот день. Возможно, он сошёл бы с ума или его забрали бы в полицию. А, возможно, нынешние учёные захотели бы исследовать человека, который столько времени провёл во сне, и тогда Мидорима сам решил бы покончить жизнь самоубийством, потому что эти эксперименты не принадлежали бы ему. Пока что, сидя на затемнённой кухне, он мечтал лишь о том, как выучит все современные труды, сделает открытие, а затем тихо уйдёт на покой, не давая никому повода скучать по нему. Оставалось только избавиться от навязчивого Такао, что прилип к нему сейчас, как моллюск к стеклу. Такао пил свой какао, и это, наверное, были те недолгие 10 минут, когда он практически молчал. Казунари думал о том, как ему одному повезло найти человека, который может приоткрыть завесу тайн былого мира. Он планировал узнать как можно больше, ведь потом мог бы всех поражать своими знаниями. Чем больше Такао с Мидоримой проводили времени вместе, тем чаще нагревались и остывали нули. Они становились всё более расплывчатыми, пока однажды, когда Шинтаро вчитывался в толстенный раритетный том, а Казунари в очередной раз колдовал ароматами на кухне, нули не превратились секунды, размеренно сменяющие друг друга. Мидорима отложил книгу, следя за тем, как чёрные контуры плавали от 1 до 9, и так по кругу, по кругу, по кругу... Такао тоже оставил своё дело, и с трепещущим сердцем вошёл в комнату. - У меня часы пошли. Гробовая тишина настигла их в тот же миг. Молча, не проронив ни звука, Мидорима медленно вытянул своё предплечье перед лицом Такао. Он будто смотрел на свой собственный циферблат. Они без слов простояли ещё несколько минут, тупо глядя на руки друг друга, не понимая, почему вдруг часы сдвинулись с места. Если Казунари мог принять то, что Шинтаро был его судьбой, то консерватор Мидорима полностью отказывался в это верить. Он абсолютно не понимал, как это могло произойти. Он не чувствовал никаких "бабочек" в животе, не думал о Такао, как о любовнике. Он просто проводил с ним время. Казунари не в полной мере ещё осознавал произошедшее. Он никогда не рвался к поискам второй половинки, потому что хотел от жизни далеко не этого. И никогда он не подумал бы о том, что найдёт свою родственную душу, обращаясь к истокам прошлого. Шинтаро упорно убеждал себя в том, что это лишь какой-то сбой, произошедший из-за нарушений в организме, но в глубине душе понимал, что эти часы не ошибаются. Продолжая молчать, они закончили свои дела и, поужинав, разбрелись по комнатам. Тогда Такао впервые заметил, что Мидорима каждый день бережно протирает его вещи. Даже учитывая его брезгливость и перфекционизм, вечно брюзжащий Шинтаро вряд ли бы согласился то же самое делать для кого-то ещё. Сам же он вспоминал, как Казунари каждый день готовит завтрак и ужин, отвечает на все вопросы и с ещё большим интересом слушает о прогрессах Мидоримы. В эту ночь они оба засыпали с пониманием того, что и сами не заметили, как медленно, но верно влюблялись друг в друга. И если Шинтаро это пугало, то Такао хотел лишь подарить оставшиеся часы этому человеку. Казунари уважал традиции и устои Мидоримы, поэтому хотел показать, что заслуживает место рядом с ним, всеми способами. Приближалось Рождество, и юноша с упорством вспоминал всё, о чём когда-либо разговаривал Мидорима хотя бы с небольшими эмоциями, на которые он был способен. Он вспоминал, как однажды тот заикнулся о том, что хотел бы иметь дома реликвию; такую, что была бы похожа на принадлежащую его семье в 19 веке. Поэтому 24 декабря, оставив Шинтаро дома с уже большим шкафом книг, сборников и электроники, Такао отправился на поиски желанного. Берлин, безусловно, был большим городом, однако чем дольше искал подарок Такао, тем больше угасала его надежда. Под конец дня, взяв последние огоньки веры в кулак, парень решил пойти на самое древнее место в городе - барахолку. Обычно там можно было найти всё, что угодно. Проходя сквозь ряды, Такао наслаждался разнообразием товаров. Там были и русские ложки, и старые флаги, и ещё много разных вещей, которыми уже давно не пользовалось человечество в обычной жизни. У одного из товарных столов сидела бабушка. Её почти не было видно за огромными стопками из книг, которые никто не хотел покупать. Среди кучи рассказов выделялась пара толстых фолиантов в некогда золотистых переплётах. Один был на китайском, а второй - на японском языке. С позволения бабушки Такао перевернул обложку, и там, на первой странице, чёткой каллиграфией было выведено: "Собственность семьи Мидорима". Не задумываясь о цене, парень сразу же купил эту книгу, но свои поиски не прервал: он пытался найти катану с массивной рукояткой и острым лезвием. Он понимал, что она и не нужна особо-то Шинтаро, однако найти её Такао хотел. С трудом Казунари прошёл всю барахолку и в итоге нашёл только маленький кинжал, смутно напоминавший то, что он так мечтал подарить Мидориме. Время близилось к полуночи, а юноша только сейчас не торопясь брёл к новому дому и тащил в руках толстенную книгу, завёрнутую в крафт-бумагу, которую тоже, к слову, было непросто достать. Не дожидаясь получаса до наступления праздника, Такао сел рядом с Мидоримой и протянул ему свёрток с кинжалом, сказав лишь тихое: "С Рождеством, Шин-чан". С опаской тот аккуратно развернул бумагу, ожидая чего угодно. Но увидеть книгу, с которой началась его любовь к медицине и благодаря которой он сидел сейчас здесь, в 3751 году рядом с Такао, оказалось настоящим удивлением. Первый раз лицо Шинтаро было настолько эмоциональным, что даже он сам поразился тому, что умеет так себя вести. И хотя эту книгу он прочитывал много раз вдоль и поперёк, этот подарок был для него сейчас самым ценным из всех, которые он получал за всю свою жизнь. Оценил Мидорима и кинжал - когда-то его обучали обращаться с такими вместе с другими подростками. Настоящая ностальгия пробирала до дрожи. И хоть Шинтаро не любил обычно бегающие по коже мурашки, сейчас он впервые наслаждался ими. Вдоволь налюбовавшись потрёпанным переплётом, Мидорима встал и ушёл в свою комнату, чтобы вернуться ровно через минуту с маленькой коробкой. Он не показывал больше никаких эмоций и просто вручил её Такао. В коробке лежали только две вещи: компас, о которых Казунари слышал, но никогда не видел; и часы на цепочке, которые однажды Шинтаро подарила его сестра. Они с трудом уже тикали, то и дело замирая, но всё ещё были так дороги уже им обоим. Такао был рад и с любопытством маленького ребёнка рассматривал магнитные стрелки компаса, пытаясь понять принцип его работы. Он всё ещё задавал много глупых вопросов, но Казунари был единственным человеком, у которого Шинтаро видел столько искренних эмоций за столь малый период времени. Он был единственным, чьи разговоры переставали раздражать и капать на мозги. В первые минуты Рождества Такао решился на то, о чём думал пару недель. Он отложил в сторону подарки, сел как можно ближе к Мидориме и поцеловал его. Так нежно, робко и серьёзно одновременно, будто боялся снова проснуться в домике у Эвереста и забыть всё так, как забывают сны. Какими бы ни были в душе у Шинтаро противоречия, на поцелуй он ответил. Неумело, подчиняясь юноше, он совершенно забывал о том, что мог бы сказать ему отец о его поступке, и не думал про то, что однажды за такое его посадили бы в тюрьму. В то мгновение он почувствовал полноту жизни. Он нашёл то новое, чего так ему не хватало, и пускай это была не медицина и не наука, но это чувство разожгло в Мидориме настоящий костёр. И пока совсем ещё молодой парень и проживший долгую жизнь человек смотрели друг другу в глаза бесконечные секунды, часы на их предплечьях медленно выводили проведённый рядом в заботе месяц. Впереди их ждала больше не вечная, но прекрасная жизнь, полная любви, ссор и заботы.