Двадцать один

Тсуна боялся. До дрожи, до сжатых зубов, до побелевших костяшек. До готовности кинуться на любого, сказавшего ему хоть одно резкое слово. Великий инстинкт бей — или беги. Он боялся, наверное, всегда, но сейчас этот страх был вполне обоснованным. Ему сейчас, как никогда, грозила Смерть. Нависала над парнем мрачным осознанием ситуации, поглаживала плечи бесплотными пальцами, касалась холодными губами затылка. Он стоял над собранными вещами, тем немногим, что у него осталось, и с трудом сдерживал подступающие слезы. Глухо поскрипывала открытая форточка, от порывов ветра, колебались старые шторы, в окно настойчиво бил настырный луч солнца. Самый обычный день, в самом обычном городе. Скрипящий звук вводил его в какой-то медитативный транс, тянул за собой, погружал все глубже в пучину паники. Он, не отрываясь, следил за этим неизбежным, для предмета, покачиваньем. Вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад… Тсуна очень-очень боялся умереть. До подгибающихся коленей, и трусливого бегства. Было бы только куда бежать. Потому что сейчас, убежать, как он уже привык, не выйдет. Причина его страха была проста до банальности — его выселяли из комнаты в общежитии, за неуплату долгов. Но ведь… бояться Смерти это нормально? А ему было всего лишь тринадцать лет. И короткие «школьные» подработки дела бы уже не спасли. Не заработаешь столько денег, чтоб и долг покрыть, и наперед оплатить, перебирая конверты, или разнося газеты. У него не было выхода. Злая, жестокая ирония. Ребенка фактически лишали права на жизнь. На ту жизнь, про которую люди так много говорят. Ценность, которой так возвышают. Но так ли она ценна, в таком случае? Жизнь разве ценность, если с ним готовы поступить вот так вот, просто и легко выкинуть, словно слепого котенка. Мать Тсунаеши Савады умерла, когда мальчишке едва исполнилось десять. Рак — фактически приговор, для итак не отличающейся крепким здоровьем молодой женщины. Савада прекрасно помнил, как резко изменилась их жизнь, после страшного вердикта врачей. Жесткая экономия, прекращение странных переездов из города в город, попытка лечить злокачественную опухоль «народными методами», раздражение и страх умирающей женщины. Средств на химиотерапию не было. Да и… если быть до конца честными, то не было шансов на выздоровление Наны. Рак желудка не простуда — в столь запущенной стадии вылечить его не выйдет. Но она, тем не менее, хотела жить. И отчаянно, судорожно цеплялась за клочки этой, осточертевшей ей, уже тогда, жизни. Старалась со всех сил, шла, будто по канату, кусая губы взваливала на себя очередную ношу, и доводила дело до конца. Она помнила о сыне. Подросток помнил развитие болезни как сейчас. Стоит только закрыть глаза — и яркая, четкая картинка встает перед взором. Во всех подробностях. Во всех деталях. Четко и ясно, до боли. Сначала она перестала есть мясо. На пару недель они и вовсе стали вегетарианцами, пока женщина не догадалась, что вредит этим сыну. Она сжала зубы, и теперь готовила для него отдельно. Улыбаясь. Ее тошнило от запаха жареного мяса. Котлеты теперь ассоциировались с паленой плотью, говяжья вырезка пахла прогорклым жиром. Она, улыбаясь, готовила что-то мясное на каждый ужин. Варила суп, тихо напевая себе что-то под нос. А в мыслях, тем временем, мечтала поскорее закончить, не видеть ненавистного теперь продукта. Надеть респиратор, перчатки, влезть в скафандр… Тсуна откровенно давился приготовленным. Но ел. Сидя в другой комнате, чтоб запах не долетал до матери. Тсуна и сам начал ненавидеть мясо, шкварчащий звук с которым оно падает на сковородку, залитую раскаленным маслом, постепенно твердеющую корочку, что сначала становиться светлой, а потом приобретает золотистый оттенок. Его тошнило от говядины и курятины, он терпеть не мог свинину, вид жаренных бараньих ребрышек не вызывал ничего кроме тошноты. Но мама говорила, что мясо полезно. Тсуна ел. До того как она умерла. После — просто не мог. Следующей стадией, которую ребенок смог отметить для себя, стало то, что Нана очень резко похудела. Мальчик откровенно не понимал, когда какие-то тетеньки с восторгом смотрели на ставшую плоской фигуру его матери, и все выпытывали рецепт чудесного похудения. Савада улыбалась. Горько. И слала их к «одному чудесному диетологу». С такой рекламы ей капал неплохой процент, который поступал на специально заведенную карточку. Для Тсуны. Когда она умрет. Она любила своего сына. Она хотела заботиться о нем, даже после своей гибели. Она прилагала для этого все усилия. Всю жизнь выцеживала из себя. Готова была продать душу Высшим Силам. Но зачем кому-то человеческая душа? Глупая сделка, невозможная. Наверное, переломным моментом стал тот, первый в его жизни вечер, когда он увидел кровь матери. Нет, она и раньше могла порезаться, или упасть, ободрав коленку, но так… таким образом… в такой ситуации… Для мальчишки это стало настоящим ударом. Мир перевернулся, чтоб больше никогда не стать прежним. Тсунаеши теперь умел бояться не только за себя. Он боялся за других. За маму. Как жаль, что это никого не спасло. Ни разу. Ни один раз. Нана кашляла. Хрипло, надрывно, болезненно. Его и разбудил этот страшный, непонятный кашель. Заставил встать с кровати, и прошлепать босыми ногами по холодному полу, по направлению к звуку. Он прошел по залитому мертвенным, лунным светом коридору, спустился по старой, скрипучей лестнице, без двух ступенек в середине, и одной внизу. Открыл дверь ванной, становясь на носочки, с трудом дотягиваясь до выключателя. Щелкнул свет, давая рассмотреть то, что творилось в обитой старым, потресканным кафелем комнате. Тсуна замер, словно напуганный зайчонок перед неведомым зверем. Ему было страшно. В первый раз, по-настоящему страшно. Нана держалась за бортик, с силой вжимала одну руку со сложенным полотенцем в низ живота. Пальцы второй побелели, так сильно вцепилась в края чугунной, старой ванны, что опасно шаталась, грозясь всем весом упасть на женщину. Она надрывно кашляла, сплевывая кровавые сгустки в посеревшее эмалированное покрытие их-места-для-купания-и-игр. Шумела вода, унося в слив алые ручейки, что смешивались с живительной влагой, растворялись в ней, полностью теряя цвет, становясь одним целым с потоком воды. А ему казалось, будто это его кровь кружиться, смешиваясь с водой, и уходит в грязный слив канализации. Тсуна был напуган. Ему было до ужаса странно и страшно, осознать так рано, что Смерть она вот, здесь. Только руку протяни. Тсуна беззвучно плакал, забившись в угол ванной комнаты, закрывая себе рот маленькими ладошками, раздирая свои запястья, чтоб только не кричать, не произнести ни звука. Он, широко раскрытыми глазами смотрел, как рвет кровью его мать. Как она тяжело дышит, опускаясь на плитку, облокачиваясь на холодный чугун, отходя от короткого, но неожиданного приступа. Савада смотрела на него. Глаза в глаза. Она улыбалась. — Все хорошо, Тсуна. Все обязательно будет хорошо. Как же он хотел в это верить. Как сильно он хотел поверить в эти слова. Мама, его всегда сияющая мама, бледнела на глазах. Угасала, словно огарок свечи. Волосы утратили свой блеск, потускнели, кожа стала бледной, сухой. Синие венки на запястьях будто просвечивали сквозь нее, притягивая взгляд. Под глазами залегли глубокие тени, лицо осунулось. Она вся теперь была такой болезненно хрупкой, что только тронь — сломаешь. А Тсуна теперь учился смеяться. Заново учился растягивать непослушные уголки губ в стороны и вверх, улыбаться глазами, щуря их немного, слегка вздергивать нос, приподнимая лицо. То, что если он не будет улыбаться, то у него будут проблемы, как со школьным психологом, так и со знакомыми, он понял очень четко. И рано. Савада по-прежнему дико боялся каждого четвертого шороха, боли, запахов, людей и животных. Смерти. Вот только теперь он заставлял работать свои мимические мышцы, наклоняя голову чуть вбок и вверх, смеялся. Смеялся когда страшно, когда больно и когда плохо. Заменял любую реакцию немного странноватой, неестественной улыбкой. Выглядело странно, и немного непривычно глазу, но взрослые внимания на это не обращали почти что. Через две недели он уже достаточно наловчился, чтоб смех не выходил чем-то вроде рванных, механических звуков, а звучал нормально, так, как и у других детей. Психолог к нему больше не подходил. Наверное, со стороны смерть Савады Наны выглядела страшно. Только Тсуна тогда ее уже не видел. Наверное, это к лучшему. Наверное. Может быть. В больницу она легла всего за две недели до своего окончательного угасания. В следующий раз он видел ее уже тогда, когда холодное, буквально заледеневшее тело опускали в вырытую яму, засыпали комьями холодной земли. Нана была красива — он уже и не помнил, когда она была настолько красивой. Мягкие волны ткани ложились на ее тело, разгладилась вечная морщинка меж бровей, тонкие пальцы держали букетик из полевых цветов, вроде тех, что сам мальчик рвал ей на границе поля, когда они въезжали в город со странным названием. Один из того множества городов, из которого им пришлось уехать буквально спустя пару месяцев. Как и всегда. Заставить себя улыбаться он не смог ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю… Зато через какой-то месяц, никто бы уже не мог обвинить его в фальши, или плохом настроении. Мимика такая странная штука. Жалко, что никто не видел его по ночам. Потому что в это время, глядя на лунный диск, ему казалось, что его обнимают руки мамы, почему-то мертвенно холодные, но от этого не менее родные. Руки, которые держали его за плечи сейчас, были столь же ледяными. Только вот ему было плохо от этих прикосновений. По телу то и дело пробегала морозная дрожь. У него вообще-то был отец. Ну как был… в теории. И именно из-за того, что тот каким-то образом был вписан как имеющий дом, проживающий неподалеку, и периодически навещающий мальчика у Тсуны были такие проблемы. Он бы предпочел приют улице, но… доказать, что своего отца он не видел уже много лет, у него не вышло. Просто не стали слушать. Взгляд стекленел, скользил по подростку, они пропускали его слова мимо ушей. И так всегда. Это явление было очень пугающим. Настолько, что Савада не решился лезть глубже, и докапываться до истины, разбираться, в чем дело. Сейчас бы это ему помогло… наверное. В любом случае надо было об этом думать раньше. Поздно уже сейчас. Его выселяли. Выселяли «домой». В несуществующее жилище отца, которого мальчик давно не помнил. Единственное, что впилось в память — запах табака, чего-то странного, будто порох, ощущение огненных искр по коже, и куртка, пропитавшаяся дымом костров. Но костров ли? И то самое странное — у Тсунаеши никак не получалось его ненавидеть. Как отрезало. Хотя, на мнение мальчика, именно он был виноват в этой ситуации. Бросил, ушел, не поддержал Нану, не позаботился о сыне, что вынужден был расти среди чужих людей, в компании ненавистных одноклассников и равнодушной к детям воспитательнице. И только пара людей поддерживала в нем тягу к жизни. Эти несколько людей, память о такой смелой, упорной матери, да жуткий страх умереть. Он должен был его ненавидеть. Но не мог. И теперь он стоял у порога общежития, не зная, куда ему пойти, судорожно сжимая влажными ладонями ручку старого, побитого жизнью чемодана. Ярко светило солнце, и люди шли по своим делам, торопились, и предпочитали не замечать странного мальчишку в изношенной одежде. Он сделал шаг вперед, и ему показалось, что он как будто во второй раз пересек Рубикон, шагнул в воды яростно-жестокой Леты. Человеческий поток потянул его за собой, закружил в неясном водовороте тел, потащил по узким улочкам в неизвестность. Ему оставалось только послушно следовать за толпой, не имея цели, и не имея понятия, куда он пойдет. Тсуна боялся. Его шаги были какими-то рваными, механическими. Он абсолютно не смотрел по сторонам, слишком напуганный новой обстановкой. И резкого визга тормозов уже не услышал. Удар выбил из него весь воздух, протащил по асфальту, раздавил и без того доживающий свои последние дни чемодан. Он несколько раз перекувыркнулся и замер на боку, чувствуя как под ним становиться влажно и липко, а воздух наполняет сладковато-металлический запах крови. Кровь была во рту, сосульками облепила его волосы, пропитала одежду и асфальт под ним. Жгло руки. Боли почему-то не было, только мелькало какое-то странное сожаление, при виде разлетевшихся по мостовой листов с его работами, принадлежностей для рисования, на которые он с таким трудом накопил, да разных безделушек-мелочей. Кружилась голова, и звуки он ощущал словно через толщу вод, совсем как тогда, когда он, будучи совсем маленьким заплыл слишком далеко, и не смог держаться на воде. Тогда его спасли. А сейчас? Его… спасут? Кто-то придет на помощь к мальчику не-сироте Саваде Тсунаеши? Тсуна больше не боялся. Почему-то ему вдруг стало так спокойно и хорошо, что хотелось быть в подобном состоянии всегда, как можно дольше. Глаза словно сами собой закрылись, звуки доносились все дальше, стали до странного неважными. Для него существовало только здесь и сейчас. Никаких страхов, волнений и мыслей о неясном будущем. Только один момент. Руки Вечной Невесты внезапно стали теплыми и до боли родными. Тсуне казалось, что он слышит шепот, и чувствует легкие касания. Виски, лоб, глаза, волосы, кадык. И вновь, все то же, по кругу. Виски — легкое касание, лоб — скорее мазок по коже, чем прикосновение, глаза — тепло, что немного дольше держится туманной дымкой облегает взгляд, кадык — точка, резкое и неощутимое прикосновение. И так раз за разом. Вновь и вновь. Смерть-госпожа пахла ландышами, и смесью дыма с океанским бризом. Он засыпал, убаюканный этими волнами, мелодией бриза, и запахом дыма, от сожженных трав. Ладони все так же продолжали гладить его тело, передавая что-то важное, задерживая по эту сторону Грани. Его кое-кто ждал. И вскоре мальчику предстояло узнать, что за подарок готовит ему жизнь, и как все это обернется. Узнать, принять, осмыслить, и воспользоваться предоставленным шансом. А пока можно слушать тихую колыбельную, и плыть на волнах умиротворения. Не так уж много времени было дано мальчишке, чтоб отдохнуть. Глухо щелкнул кусочек пазла, вставая на нужное место, завертелись в хороводе шестеренки. Нити потянулись к полотну, замысловатым узором вплетаясь в узор Жизни. Заурчали воды великих Рек. Тсуна спал. А посреди его лба разгорался невидимый для других огонек. Все вставало на свои места.