Двадцать один

Парень, почти что мальчик… Мертвенно бледный, столь же холодный, с коротко остриженными врачами волосами, аккуратными квадратиками пластыря на лице, и руках. Игла, трубочка с поступающей по ней прозрачной жидкостью. Глюкоза, физ. раствор? Неслышный звук капель, тоненький ручеек, что бежит через фильтр, чтоб по капле влиться в кровь, дать сил изнеможенному телу. Красиво. Наверное, это даже выглядело красивым. Если бы не весь ужас ситуации. Если бы мальчишка не был их последним шансом. Ёмицу хмуро смотрел на такого близкого ему, и одновременно такого далекого ребенка. Его ребенка. Того, кто был его сыном. Был. Был? Тсуна сейчас казался таким недосягаемым, далеким, чужим. И почему-то солнечные, насыщенные теплом лучи итальянского Солнца, только подчеркивали эту страшную отдаленность парня. Хотя казалось бы, должны были лишь смягчить эту страшную, застывшую алебастровой маской красоту. Но нет. Этого не происходило. С момента, когда Саваду Тсунаеши, будущего Десятого босса Вонголы, обнаружили в одной захудалой больнице в состоянии комы, прошло восемьдесят шесть дней. Почти три месяца. И ровно сто дней с момента аварии. Горькая, отдающая холодом и отчаяньем годовщина. Годовщина. Которой могло бы и не быть, приди он немного раньше. Насколько он опоздал? На пару дней, чтоб не допустить аварии? Три года, чтоб застать умирающую жену? Шесть лет, чтоб пережить с ней вместе этот страшный диагноз? Тринадцать, чтоб попросту не уходить после рождения сына? Или может все двадцать, чтоб никогда не встретить Нану? Отдать ее другому, сделать ее, таким образом, счастливой… От одной мысли, что Нана… что его Нана могла жить с другим, быть счастлива с другой семьей, коробила. Заставляла сжимать кулаки, и выдыхать сквозь зубы. Даже не смотря на то, что он сделал ее несчастной. Даже не смотря на то, что, не встретив его, она смогла бы стать по-настоящему счастливой. И ее ребенку не пришлось лежать в коме. Не пришлось бы взваливать на себя непосильную ношу — титул Десятого. А ему придется. Или он умрет. Рано или поздно, так или иначе… На подоконник приземлилась яркая, что-то звонко и весело щебечущая птичка. Ткнулась клювиком в кормушку, съела пару зерен из нее. Взъерошила перышки, очищая их. Нахохлилась, сразу став похожей на пушистый кубик, теплый, уютный комочек. В этой больнице частенько проходили разнообразные реабилитации. Для самых разных людей, и от самых разных проблем. А потому этих ярких птичек тут разводили специально. Они были совсем домашние, охотно садились на подставленные ладони, путали в волосах принесенные откуда-то травинки, чирикали что-то на ушко. Умиротворяло. Лечило нервы. Вызывало улыбку. Птица приняла какой-то, до смешного, важный вид, прошлась по подоконнику, чеканя шаг, высоко поднимая лапки. И выпорхнула в окно, откликнувшись на зов других птиц. Свободная в своей неволе. Довольная своей золотой клеткой. Как жаль, что понять нечто подобное он может только сейчас, через долгие тринадцать лет, глядя на ярких птиц в больнице, которая брала только самые тяжелые случаи. Больница смертников, как небрежно бросил кто-то из его окружения. Жестокая правда состояла в том, что выходили из этих коридоров лишь тридцать процентов от всех пациентов. И только семь — на своих ногах. Он читал статистику, и прекрасно знал это. Как и многое другое, точно так же не внушавшее оптимизма. Но кто, если не он будет верить если не в счастливый, то в удачный исход? Кто, кроме него самого? Жестокая ирония состояла в том, что он искренне любил Саваду Нану. И столь же сильно Саваду Тсунаеши, хотя и знал его всего-то пару недель, когда тот еще младенцем был, да несколько раз по паре дней, когда была возможность приехать к ним, оторваться от опасной работы. Он решил их обезопасить. Одним-единственным, самым надежным из всех способов. Он решил уйти, сделать так, чтоб все забыли о его существовании. Не говорить, не вспоминать, любое упоминание уничтожить. Стереть, забыть, отпустить. Сделал. Обезопасил. Справился. Смог. Зря, как оказалось. Может если бы не ушел — у них был бы шанс? Может… Мужчина вздрогнул, отмирая, выходя из странного, завладевшего им состояния порожденной отчаяньем холодной отчужденности. Он рассеянно прошелся взглядом по стенам, снова останавливая свой взор на дыхательной маске, следя за дыханием сына, глядя на то, как мерно подымается и опускается грудная клетка. Нана, его сильная Нана плакала, когда он исчез, не оставив ни записки, ни весточки? Как чувствовала она себя, увидев его вновь на пороге своей квартиры? Она тогда просто пригласила его к столу. Как ни в чем не бывало. А он… ему это было только на руку. Слабак. Он решил сделать вид, что так и надо. Не вмешиваться. Принять как должное. Боги, какой же он… Те два дня… наверное, единственные, за пару лет дни, когда он был по-человечески счастлив. Когда проснувшись, с трепетом обнимаешь жену, следишь за каждым ее движением, слушаешь ее серебристый, пахнущий васильками смех. Как странно, но… он чувствовал это именно так. Запах чая и васильки. Насыщенно коричневый и синий. Ее руки, голос, улыбка, глаза… Он был болен ими. Готов был сделать ради нее все, и напротив, не предпринимал ничего. Бе-зо-пас-ность. Как же глупо. Мерзко. Наутро третьего дня он исчез. Вновь, не предупредив. В следующий раз он пришел только через четыре года. Чтобы в полдень, когда солнце мертвым огненным шаром застыло в зените, вновь уйти. На этот раз навсегда. Больше Саваду Нану он не видел. Ни разу. Ни единого раза. А сына нашел только сейчас. И только тогда, когда это стало нужным ему самому. Презрение к самому себе огненной волной прошлось по нервам. Он тряхнул головой, отгоняя это чувство, прислушиваясь к внезапному скрипу двери. Базиль неуверенно заглянул в комнату, неловко повел плечами, придерживая тонкими пальцами сползающий, слишком большой на мальчика, примерно того же что и Тсуна возраста, халат. Брови озабоченно сошлись на переносице. Стоило только взглядом зацепить приборы, тонкие проводки-трубочки, стоящие на тумбочке лекарства, ампулы, шприцы. — Нам пора, Емитсу-доно. Простите… но нам действительно надо уходить. Собрание достаточно важно, на этот раз, и пропускать его не стоит. Как самочувствие Тсунаеши-доно? Вопрос остался без ответа, повис немым укором в звонкой тишине комнаты. Впрочем, все итак было понятно. Ёмицу встал, по дороге стаскивая с себя белый больничный халат, из полупрозрачной ткани, что была куплена в ближайшей аптеке, за пару минут до незапланированного визита сюда. Встал, направляясь к выходу. Его ждал долг. Его ждала любимая работа, что разрушила его нормальную жизнь. Глухо стукнула о косяк дверь, щелкнула дверная ручка. Любопытная птичка вновь впорхнула в комнату, рассматривая бессознательного пациента. Тсуна спал. Ему было не до нее, а потому щебетушка могла спокойно полакомиться свежими зернами. Жизнь шла своим чередом, и ее вовсе не волновала маленькая трагедия пары людей, в одном из бесконечного множества человеческих мирков. Зато, она волновала кое-кого другого.

***

Тсуна закричал, падая, пару раз переворачиваясь еще в воздухе, а потом, кубарем скатываясь по жесткой, каменистой дорожке прямо в холодную, ревущую одним мощным потоком воду, что спускалась вниз с горы, унося с собой все, что имело неосторожность войти в ее русло. Крик оборвался резко и неожиданно, на самой высокой своей ноте, но по вполне понятным причинам. Сложно кричать, если тебя то и дело с головой захлестывают жестокие волны. Его протащило по острым речным камням, ударило о булыжник, резануло каким-то ржавым болтом ногу. Он отчаянно барахтался, пытаясь найти устойчивое положение, хоть как-то лавировать меж камней, и изредка попадающегося железа, штырей, металлических листов, и кусков арматуры. Выходило плохо. Если не сказать отвратно. Никак у него это не выходило, если уж совсем честно и откровенно. Впереди, прямо на его пути, стояла преграда. В виде оскалившихся ему, наверняка острых посохов-палок, из частично погнутого металла. Впрочем, для него он оставался столь же опасным. Он в ужасе распахнул глаза, чувствуя, как наполняет его легкие вода, от глотка «воздуха». Ощущая, как кружится голова, а время замедляет свой ход. Как выцветают краски, а ситуация становится четкой и ясной, как быстро он пытается найти выход из ситуации. Он, зажатый потоками воды, несется на огромной скорости вниз, по течению. Спина буквально исполосована камнями, да и торс, наверняка, имеет не лучший видок. Боли он не чувствует. Пока. Впереди группа преград, камни и железо. Их надо обойти. Он сможет, справится. В этом нет ничего сверхъестественного, надо только лишь включить пламя, и поддерживать его в активном состоянии, уворачиваясь от смертельных для него, на такой скорости, преград. Он сумеет. Справится. Но Боги, как же страшно! Как до жути страшно лететь навстречу своей смерти! Пламя стабильно, ровное, согревает уставшего, продрогшего насквозь подростка. Словно разумное оно направляет, подсказывает в какую сторону надо поток усилить, а где ослабить. Успокаивает, и сжигает проклятый страх дотла. Он уворачивается от камней, от железного щитка, от острой лопасти пропеллера, от одного штыря, второго, другого, третьего… От следующего уйти не успевает. Пламя не справляется с управлением. Поток слишком силен. Ржавый, но, тем не менее, еще сохранивший свою былую форму, прямой, толстый штырь, с неровно обломанным концом входит точно под подбородок. Тсуна резко меняет свое положение, пытаясь уйти от уже неизбежного удара, но этим только усугубляет продвижение штыря. Он резко пробивает плоть, разрушает кость, проходит через ткани, чтоб выйти точно из основания шеи. Савада судорожно хватается пальцами за металлическую палку, пытаясь слезть с нее, выжить, не дать сознанию уйти в небытие. Естественно у него ничего не получается. В конце концов, конец «посоха» обламывается, и он падает в воду, слишком слабый, чтоб бороться с течением. Его уносит все дальше и глубже, лишая последних, призрачных шансов на жизнь. Момент, когда его тело попросту растворяет в ревущем потоке, он уже не замечает, чувствуя теплые, уже не раз знакомые поглаживания рук, что пахнут ландышами и морским бризом. В конце концов, он теряет сознание. Он же имеет право на отдых? Так устал… вот бы, немного поспа… Видимо не может. Ему кажется что он пришел в себя буквально через секунду, после того как закрыл глаза, отдался блаженной дреме, где нет боли, тренировок, и бесконечной череды смертей. Поляна знакомая, дуб посреди нее, кромка леса вдалеке, и чем-то до ужаса довольный наставник. Джотто Вонгола Примо. Первый босс великого Клана Вонгола. Его учитель и палач. Его поддержка, утопия, и тот, кто ввергает его каждый раз в пучину страха и отчаянья. Лучик света в кромешной тьме. Правда, один нюанс. Почему-то все считают, что свет это обязательно добро. Обязательно хорошо, и правильно. Вот только тень, сумрак, мрак, тьма, ему нравятся больше. Их объятья скрывают его, успокаивают, дают надежду. В них он более незаметный, имеет больше шансов на жизнь. Савада до сих пор не понимает, почему он так глупо боялся ночи всего каких-то четыре месяца назад. До аварии. До ученичества у этого твердого, а от того жестокого человека. За все нужно платить. За жалость — вдвойне. Жаль, что Тсуна поймет это не скоро. Уже осознал это, но принять, понять, действовать так… Джотто, что подает ему руку, помогая встать, искренне надеется на то, что это не помешает ему спасти Семью. На то, что Тсу станет боссом гораздо лучшим, чем он. Ему больно смотреть на то, как раз за разом умирает этот подросток. Как жесткими становятся еще детские черты лица. Как он учится выбирать, и переживать всю горечь сделанного выбора. Между жертвой и потерей лежит пропасть. Мальчик это понимает. Как и наставник. И Примо, наверное, отдал бы все на свете, чтоб страшное озарение не пришло к его наследнику. Чтоб не гасли живые, яркие глаза, а боль понимания не заливала душу. Но он не может. Он мертв, холоден, давным-давно лежит в земле. Его труп сточили могильные черви, гроб прохудился, а одежда сгнила во влажной почве. Он мертв. Тсуна нет. И Десятый — его единственной шанс на спасение Семьи. Последний. Тот, который он не имеет права упустить. И Джотто раз за разом ломает этого стойкого мальчишку, убивает, калечит, кидает в самые ужасные порождения своего разума. Воскрешает, лечит, поддерживает, направляет, показывает. А за плечом мальчишки что-то ласково напевает Смерть-хозяйка. Ерошит теплые на вид волосы, и довольно щурится, словно большая, домашняя кошка. Он может видеть ее. Она тоже. Только вот Вечной Невесте нет никакого дела до мертвеца, что ничем не может ей услужить. А вот Тсу принесет ей много прекрасных душ. Очень много прекрасных, окончательно мертвых душ. Огромное количество смертей. Ее неповторимый Жнец. Один из выбранных ей лично, чтоб пройти по тернистому и полному опасностей пути. А где опасность там и Смерть. Все логично. Все так, как было всегда, и всегда же и будет. — В этот раз намного лучше. Ты прошел большую часть трассы, и даже смог взять себя в руки, находясь в потоке. Ты молодец. Я горжусь твоим ростом, Тсуна. Парень неловко ерошит волосы, похвала для него довольно необычна, даже через такое долгое время пребывания здесь. И приятна, чего уж там. Джотто улыбается, и помогает Тсуне встать. А скользнувшей в улыбке горечи парень уже не замечает. Он падает, ударяясь всем телом о плиты какого-то старого, подземного храма. Перед ним, готовится к прыжку крупный ягуар. Жажда крови в глазах, и рычание, что рождается где-то в глотке, с яростью выходит наружу. Савада зажигает пламя. Сегодня Наставник подготовил для него другой урок. Такой, какого еще не было за все время комы-учебы. Сегодня Тсунаеши впервые будет убивать. Тигр низко припадает к земле, перекатываются четкие мышцы, под кожей, глаза неотрывно следят за жертвой. Рывок! И тело, изменив траекторию полета, летит к стене. Боги, как же отвратительно пахнет паленым. Как же ему страшно. И… кровь. Она на его руках. Тсунаеши поднимает на гордого зверя какой-то растерянный, испуганный взгляд. Он не готов к такому. И как же жаль его ломать вновь, но… Рывок! И ему приходиться пожертвовать рукой, чтоб ягуар не вонзил клыки в глотку. Больно. И как же мерзко воняет паленой плотью.