О семейном

Их взаимодействие совершенно непохоже на нормальные семейные отношения. Пока "Аквиллу" грузят боеприпасами — так, на всякий случай, — Коннор собирается поговорить с отцом. По-настоящему поговорить, а не орать друг на друга, стоя на крыше под дождём. Он уже усвоил, что скандалом от отца можно добиться только резких, в чём-то обидных, но оттого не менее глубоких суждений. Но по полдня разбираться в каждой фразе он больше не хочет. Отца он находит около штурвала. Тот просто стоит, заложив руки за спину в своей обычной манере, и о чём-то сосредоточенно думает. Коннор хмурится: отец ни разу не попытался заговорить с командой, что-то уточнить, расспросить. Он вообще ведёт себя так, будто вокруг происходит нечто, совершенно не имеющее хоть какого-то значения. И Коннора такая отрешённость раздражает: он решительно не понимает, как в постоянном напряжении можно вести себя так... так показушно. — Привет, Коннор, — услышав шаги, отец отвлекается от своих мыслей как ни в чём не бывало. И эта манера переключаться Коннора тоже раздражает. Нет, прямо-таки бесит. — Признаться честно, я был удивлён, когда узнал, что ты сам поведёшь это судно. По дёрнувшемуся чуть вверх уголку губ Коннор понимает, что отец сомневается в успехе такого плавания. Точнее, в умении его капитана. — У меня был хороший учитель, — сумрачно говорит он, очень желая отконвоировать отца куда-нибудь в сырой трюм. Если так и дальше пойдёт, они переругаются уже сейчас, и никакого разговора точно не получится. — Нам надо поговорить. — А чем мы, по-твоему, сейчас занимаемся? — отец хмыкает. Коннору очень хочется стереть эту ухмылку, но он только поджимает губы. Спокойно. Главное не поддаваться на провокации — отец только этого и ждёт, чтобы высказать очередную колкую и меткую фразу, от которой Коннор будет краснеть, бледнеть, задыхаться и не знать, что ответить. — Нормально поговорить, — цедит он предельно тихо. Мимо снуют матросы, перебрасываются шуточками и смеются, а около штурвала зреет очередной ураган. — Я слушаю, сын, — спокойно отзывается отец, будто не слышит сквозящих в голосе Коннора неприязни и раздражения, будто не видит мечущих молнии глаз. Он всегда ведёт себя нарочито расслаблено и, даже когда раздражается, всё равно не теряет лица. Только смотрит так по-особому, горько и разочарованно. И это третья причина постоянного раздражения Коннора. — Но сначала ответь мне на один вопрос. — Коннор настороженно сдвигает брови, ожидая подвоха. — Твои матросы знают, кого они повезут? Коннор хмурится. Вопрос отца ставит его в тупик: с чего бы ему интересоваться подобными деталями? Команда всё равно не сделает ничего вразрез с приказом капитана. — Я не сказал им ничего о том, кто ты такой. — Правда? Забавно, — отец снова ухмыляется, и Коннора это начинает по-настоящему бесить. Он даже левую руку назад по привычке отводит, но вовремя берёт себя в руки: ещё не хватало перед командой клинком лишний раз светить. — Какая тебе разница? — спрашивает он. Внутри медленно закипает ярость: ну почему снова так? Почему он просто не может подступиться к теме, которая волнует его сейчас больше всего? — Это уже второе моё морское путешествие инкогнито, — невозмутимо поясняет отец. — И всё ничего, если бы в течение первого меня не попытались убить ваши агенты. При пособничестве этого самого судна, кстати. Коннор вспоминает, как отец странно хмыкнул, впервые увидев "Аквиллу", и ему становится неуютно. Всего на мгновение, но становится. — Я не собираюсь скормить тебя акулам, если тебя это беспокоит, — вскидывается Коннор, устав от бесполезных фраз, но отец только качает головой. — Беспокоит, но лишь отчасти. Я верю, что у тебя есть своя голова на плечах, иначе бы мы не разговаривали, — он пожимает плечами. — Послушай, — говорит Коннор уже резче. Ему не нравятся полунамёки, которые отпускает отец, — если я скажу команде, что они везут на борту тамплиера, тебя никто не выкинет за борт — просто потому что я тут всё-таки капитан и знаю, что делаю. Но об этом узнает Ахиллес, и тогда... — Ах да, Ахиллес, — отец едко кивает, и в глазах его Коннор видит что-то незнакомое, но очень похожее на презрение. — Конечно, старика-ассасина, окопавшегося в поместье тогда, когда его братья сражались за своё кредо и умирали с ним на губах, стоит опасаться в первую очередь! — Не смей отзываться так об Ахиллесе! — раздражённо взрыкивает Коннор. Он не во всём согласен со стариком, но уважает его и не спустит отцу оскорбление. И вообще, с чего он взял?!.. — Он тебе что, отец родной? — снова ухмыляется отец, но взгляд неуловимо меняется — теперь вместо презрения Коннор видит разочарование. — По моим сведениям, нет. Так послушай, разнообразия ради, меня. Мы уже сотрудничаем и кое-что сделали вместе. Ты можешь прямо сейчас выкинуть меня за борт и продолжить дальше сам, отчего твой Ахиллес будет совершенно спокоен. Но я знаю, что ты этого не сделаешь, потому что понимаешь, что мы можем сотрудничать. Ну, или потому, что я всё-таки твой отец. Коннор злобно смотрит на него. Он не знает, чего добивается отец, но знает, что у него это определённо получается — иначе не было бы этой уверенной ухмылки. — Возвращаясь к неначатому разговору, — продолжает отец, и веселье, смешанное с разочарованием, исчезает из его глаз, — я догадываюсь, что ты хочешь поговорить об ассасинах и тамплиерах. Я уже говорил тебе в Нью-Йорке, что думаю по этому поводу. Мнение моё не поменялось. Что ещё ты хочешь услышать? — Я не понимаю, зачем ты встал во главе ордена, — задаёт Коннор волнующий вопрос. Ну, наконец-то. Он уже успевает подумать, что разговора снова не получится, а потом такой возможности может просто и не представиться. — Затем же, зачем твой Ахиллес стал мастер-ассасином. Чтобы поддержать разваливающийся мир. Только у меня, в отличие от него, это получается, — хмыкает отец и снова обращает взгляд куда-то к горизонту. — Не говори о том, чего не знаешь, — Коннор прямо-таки не знает, как сдерживает желание врезать ему. — Я никогда не пустословлю, сын, — отец смеряет Коннора таким взглядом, что, несмотря на всю ярость, хочется куда-нибудь провалиться. — Тамплиеры за время моего руководства набрали власть и влияние, обзавелись рабочей сетью и успели закрепиться в этой стране. А про ваше, мягко говоря, куцее братство, в которое вы вынуждены принимать всякий сброд, потому что они хоть что-то могут, я давненько не слышал ничего хоть сколько-нибудь лестного. Коннор мог бы много чего наговорить в ответ на это, но под пронзительным взглядом отца — и как только он может попеременно смотреть то в никуда, то в глаза?! — только яростно встяхивает головой. Всё равно не докажешь! — Я хотел достичь Понимания. Понимая мира, покоя, жизни. Да чего угодно, но не постоянной грызни, — продолжает отец. — Понимаешь ли, Коннор, вам, ассасинам, вбивают в голову, что единственное, что нужно тамплиерам — это безграничная власть. Возможно, здесь вы в кой-то веки не сильно грешите против истины, но при этом не учитываете, что только разумная власть может принести в мир покой и процветание. А к разумной власти нужно готовить и её направлять. — Ничто не истинно, — буквально выплёвывает Коннор. — Всё позволено. — Я знаком с вашим кредо, спасибо, — со скептической улыбкой говорит отец, чуть склонив голову. — Попробуй осознать его на досуге, прежде чем использовать как аргумент в споре. Сволочь! Наглая, язвительная, ядовитая сволочь. Коннор сжимает кулаки и чуть ли не рычит от ярости. Но вдруг находит, за что зацепиться в словах отца. — Ты сказал: "хотел достичь". Но не достиг, верно? — и по сумрачной тени во взгляде понимает, что попал в самую точку. Отец совсем немного сводит брови и отворачивается к горизонту. — Видишь ли, между моими целями и целями ордена существуют некоторые препоны. Поэтому я не думаю, что когда-нибудь смогу быть полностью удовлетворён тем, что делаю или уже сделал, — говорит он негромко и практически бесцветным тоном. Коннор криво ухмыляется: ну хоть что-то способно согнать с отца надменность и высокомерие. — Тебе в силу своей ограниченности непонятными идеалами этого не осознать, да и вряд ли стоит пытаться. Хотя, впрочем, если чуть позже ты что-то проанализируешь и сделаешь правильные выводы... я буду рад, что не впустую говорю всё это. Ну да. А Коннор только поверил, что перед ним всё-таки человек. — И поэтому ты ищешь сотрудничества? — спрашивает он, краем глаза отмечая, что матросы уже готовы и ждут сигнала отплывать. Пора кончать с разговорами. Действия ждут. — В том числе, — пожимает плечами отец и, тоже заметив готовность, полуоборачивается. — Мы отплываем? Коннор молча дёргает плечом, махает матросам рукой и теснит отца от штурвала, не сказав больше ни слова. Отец разговор продолжать тоже не стремится. "Аквилла" медленно снимается с места, выходит в море и быстро набирает скорость. Если бы с такой же скоростью Коннор мог привыкнуть к такому человеку, как Хэйтем Кенуэй, он был бы, пожалуй, самым счастливым ассасином в Америке.