Обычные люди

От жизни все умирают — остаются одни кости. Андрей Платонович Платонов. «Котлован»

      Я напишу миф. Да будет терпелив в него верящий.       Когда мне было лет пять, отец вперемежку читал мне Джека Лондона, Толстого, Бианки и Библию; я с мамой — по слогам Пушкина, еще у меня был салатовый Чуковский в формате A4, Кун с его древнегреческими мифами, Данте и Марина, которую я тогда отчаянно не понимала — кто знал, что через десяток лет Она отклинется и вошьется — впечатается — роднее собственной лимфы и крови вопьется, впаится и впоется — размножится по книжным шкафам и полкам, по сухожилиям расстрочится Письмами — я прочту их — и дневниками-записками — последнюю Она написала за нас двоих — и я начну говорить Ее словами, и я начну говорить, и я начнусь — это заметишь только ты — начнусь и встречу тебя. Спаси меня от Елабуги — мне хочется остаться: я еду в петербургском метро и в вагоне поют бездарно и псевдо-вертински «Прекрасное далеко»; девушка-шляпник протягивает мне смешную полосатую шапку, похожую на носок, — я вспоминаю ту дважды подаренную тебе нашей первой счастливой черномедовой зимой — и я бросаю туда, в ту полосатую, семь рублей — первое, что вытянула рука — только потому, что это — «Прекрасное далеко» и ты просил меня спеть на нее Пастернака. Напротив меня, через проход, сидит человек — я близорука, Господи прости, на правый уже действительно больше, чем минус три, — кажется, все-таки, очень красивый парень, лет двадцати пяти, страшно похож на тебя: пальцы — твои, волосы — твои, брови — сетка морщин вокруг глаз — и как отбрасывает чёлку со лба и выражение губ — недовольство псевдо-вертинским — твоё, всё. Он не протянул монетки девушке-шляпнику и мне даже стало немного стыдно, что протянула я, как стало бы стыдно перед тобой, как становится каждый раз, когда мы анализируем текст, потому что я боюсь недотянуть своим филологическим до твоего, хотя знаю, что филологии мне не занимать — немножко неправда — занимать, только если отнимать — у Музыки. Он несколько раз ловил мой взгляд, я слушала блюзы — не объяснишь же ему, что венчана, у-венчана, обручена и обрученность свою ищу в других сердо-ликах — как ты теперь ищешь меня. Вот одно из наших чудес. Мне хотелось рвануться и схватить его за руку: даже куртка на нем — твоя, нечленораздельно твое имя — на слоги и невнятно проскулить гласные: «и — а» — в Петербурге мы сойдемся снова. Я сжала колени — впечатала, ощутив как низ живота скрутило вполсудороги: руки — твои, такой же выточенный мрамор-алебастр; вспоминаю, как на теле моем, и большое зеркало, твои глаза — искра адова, хамелеоновые, хризалитовые, с таким же хрустом и треском перемалывающие и переламывающие полнокровное, густое, вязкое возбуждение — я знала — по праву принадлежащее мне. Твои ладони самые тёплые — были. Тогда — в горечь, в горячечность — счастье мое, что память моя дотошна и я могу жить. Нас больше нет. Это так просто звучит, что мне придется снова сказать: я еду в петербургском метро и меня уже больше ничто не тревожит. Ты перевелся на филфак Вышки, я учусь в Британке, а это значит, что больше никто не будет никому мешать. Я работаю — работаю с февраля — и работаю много: столько, сколько не снилось твоей не-ладной матушке и батюшке, у которого напрочь отсутствует культура общения и взаимодействия с другими людьми. Да, мой язык стал сух, я больше не сыплю метафорами, как и не кладу семь попавшихся под руку червонцев в шляпы просящим за музыкантов. Я выросла. Ты не поверишь — я снова вернулась, вернулась, чтобы наконец до-рассказать эту историю до конца. Историю — мою, нашу, мою и мистера М, мою и того недоделанного Чехова, мою и твою, — бесконечную историю нелюбви и не-встречи, которая вот уже шестой год не дает мне покоя. Можете судить, как хотите, — мне уже ничего не страшно. После пройденной психиатрической и полутора лет на транквилизаторах понятие ужасного множится и в своей размноженности в конце концов растворяется — и не появляется больше. Мне уже ничего не страшно. Мне дико нравится петербургское метро за то, что в нем мне никогда не становилось жутко — еще до всего. Да-да, это поток сознания, и здесь будет такой удивительный постканон, что мне кажется, что сам автор в очередной раз переписывая этот роман, потеряет голову. Это — горькая история и горькая жизнь. Слова льются из меня потоком и это даже хорошо — у меня нет времени одуматься. Не будем оглядываться. Передо мной перспективы большой-большой жизни — и счастье мое, что больше никто не смеет мне ее портить, прежде всего я сама. Давайте на секунду забудем, зачем мы здесь с вами собрались. Я обещаю сказочное путешествия и обещаю, что допишу. Это консервация моей памяти и почти — почти «Восемь с половиной». Вы понимаете, о каком фильме я говорю? И пусть Феллини — далеко не мой Тарковский, это первая картина, что пришла мне на ум. Запаситесь терпением — нам с вами долго идти. Шестой год дороги за горизонт. Складывается впечатление, что только сейчас я поймала его за хвост.

***

      Речь шла о мифе. Вне зависимости от позитивизма и мистицизма, конструкта Большого взрыва или конструкта библейского, отрицать первоначало волевой силы, создавшей мир или же давшей толчок к его созданию, было бы глупо. Для удобства назовем эту силу Богом — позволим себе неточность — оттого, что Бог у каждого свой: возьмем хотя бы религии — первые исповедуют христианство, вторые — ислам, третьи почитают Будду или Конфуция; в одном вагоне метро, на соседних сиденьях — итсист, атеист, язычник. Христианская церковь для собственной безопасности намарала Библию, полудостоверную, полупродавшуюся и ценную ныне больше своим культурным наследием, а не космогоническим содержанем; в пятом веке на Ближнем Востоке был рождён Коран, веку к десятому перевранный настолько, что теперь на мусульманских территориях патриархат возведен в степень и женщины вынуждены безропотно выносить, что к ним с рождения относятся как к куску мяса, назначение которого — быть проданным и употребленным как можно выгоднее для обеих сторон. Самоубийство же Аллах называет харамом.       Однако, Смерть не разделишь и не разложишь, как Бога. О Ней не напишут Библию. Привычно думать, что Она безлика, не имеет пола, запаха, плоти, голоса и цвета глаз — что и глаз-то у нее нет. Прекращение жизни, о котором по неписаным правилам люди в большинстве своем задумываются после шестого десятка, а кто-то — те не живут долго — по пять раз на дню.       Я хочу остаться. Это прорвется — как гнилая, зеленая, зараженная бациллами вода из старой, ржавой трубы в стояке коммунальной квартиры в доме на Охте — и будет пахнуть сухой, меднорукой монетой; так пахло в тех коридорах, на четвертом, на третьем, в триста восьмом и в четыреста двадцать четвертом, в комнатах, на этажах, в актовом зале с креслами, ткань которых покрыта катышками, так пахло мясо рояля, ля-бемоль большой октавы его был оторван — как скальп отсечен, откусан, так пахло в душевой кабине, под кафелем, под эмалью, таков на вкус был сам кафель и сама эмаль, стоя коленями на которых я впервые познала Тебя.       Позволим себе еще одну неточность — до Библии не дотянем, но постараемся; предположим, что Смерть разложима — найдем ей под Солнцем место. Появившись вместе с Богом, стихийная, естественная, равновесная жизни и своим существованием гарантирующая ее, Смерть запустила Кон. Когда миллиардов пятнадцать лет тому назад Бог создаёт Млечный Путь, Она уже живёт, но властвует на других планетах; когда же появляется Земля, Ей приходится ждать — наша холодная планета, ещё в самом своём младенчестве, во времена Катархея, была совсем непригодна для жизни, а значит, бесполезна и для Неё.       Появлением первой живой клетки Бог вплетает планету в Кон — Смерть берет под уздцы и земную жизнь. В соответствии с Волевым первоначалом — да здравствует гонг ницшеанства — Она уничтожает целые поколения живых существ, чтобы позволить другим Его творениям обрести жизнь и принять на себя тяжесть хребта эволюции. Создание людей — аналога существ, обитающих в галактиках более древних, чем Млечный путь, — вынуждает Смерть уничтожить исполинскую фауну и флору: Земля расстается с древними по нашим меркам папоротниками и юрскими пресмыкаюшимися.       Земля очищена, и изрядно вспаханная трупами почва готова принять новых гостей. Смерть вершит справедливость и терпеливо ждёт, когда её подданные появятся на полигоне мироздания, и проходят миллионы лет перед тем, как очередные нити жизни оказываются в её бестелесных в руках. Однако Кон дышит со скрипом. Вскоре Первоначало — нареченное нами Богом в первых абзацах — сознает, что эксперимент затягивается: человек требует своим существованием повышенного внимания, и Ему приходится делегировать полномочия — Смерть разделяется надвое: на всё такой же Хаос, ответственный за иные галактики и планеты, и живое, материальное, действительное существо, живущее на Земле. Один из родов соседнего созвездия будет послан на Землю как гарант равновесия созданной на ней жизни и возьмет на себя часть функций Хаоса, но через пару тысячелетий и эта система даст существенный сбой.

***

      Небезызвестный факт, что раньше на территории нынешней Аравийской пустыни, так же как и Сахары, и Вади-Рам, не было бесконечных песчаных барханов с россыпью мелких оазисов — единственных источников жизни на этой молчаливой, полуживой земле. Здесь царили леса, такие же необъятные, величественные и облюбованные дождями, как и джунгли Амазонки; но климат сменился, многочисленные потрясения и катаклизмы вынуждают природу Земли свернуться до гигроскопичных крупицеобразных бархан и дюн, дышащих песчаными бурями раз в полмесяца. Но до этого тогда ещё было относительно далеко.       Именно там, где сейчас простираются иорданские земли и находится древнейшая Петра — высеченный из камня лабиринт дворцов и гробниц — и поселяется основатель того самого рода, которому было поручено Первоначалом олицетворять Смерть и осуществлять на Земле что-то вроде санитарной работы. Бог знал, что бессмертие жизни противоположно, а потому представители рода, позже нареченного родом Эйл, не жили вечно и были подобны своим предкам из других галактик — их молодость сохранялась на тысячу лет, после чего они завершали свой жизненный путь, как обычные люди. Подобный порядок обеспечил баланс на двадцать неплохих веков, но в начале двадцать первого все пошло не по плану.       Не каждый из рода мог стать Смертью, и даже тот, кому это предстояло, не обретал подобной власти с самого рождения. Быть хранителем всемирного равновесия — миссия не из лёгких, а потому атлантово Небо ложилось на их плечи лишь с двадцатой весной. Когда Смерть была бесплотна и в прямом смысле бездушна, Она не могла страдать от того, что ей приходилось совершать; но когда это естественное явление было упорядочено, заключено в фактически человеческую оболочку, в слабое, осязаемое тело, обрело чувства, мораль и сознание, стало очевидно, что тяжесть ответственности за миллиарды невинных жизней — девятивековая невыносимая кабала. Цепи с неохотой скрежетали.       Однако проходит время. Потомки забывают уроки предков и, не внимая мольбам матерей и сестер, начинают борьбу за безграничную власть над душами. Разворачиваются титанические Войны между теми, кто мог потенциально стать Смертью, отобрав Её сущность у своих дедов, отцов, дядей и старших братьев; кандидаты, убив родственников старших, начинают убивать и друг друга, не сознавая масштаба последствий. Тысячелетия, омытые кровью, не остаются незамеченными, и Первоначало переворачивает шахматную доску, идя наперерез собственной же аксиоме — последний младенц из рода становится бессмертным. Хрупкое земное тело было вынуждено замуровать в кожу, мясо и кости первородный Хаос — но что станется с таким телом?

***

      — Айра, я сам поговорю с Ним, — накидывая на плечи пыльный плащ, он выходит из дома, скрытого от посторонних глаз в самом сердце тропической чащи. — Я рад видеть Тебя, — незваный гость сливается с черносмольным стволом двухсотленего дерева, окаменевшего за свою бессмертную, мучительную старость. Воздух дрожит и наливается от озона так, что горят ноздри. С тяжелым вздохом он подходит ближе.       — Арикон, — начинает Бог, оглядев единственного выжившего Эйла в результате Последней Битвы. — Ты знал, что я приму такое решение. Твоя жена беременна, и очевидно, ваш ребёнок станет Смертью после тебя.       — Гайя — маленькая девочка, — сухо отрезает Арикон, и без того зная, что для Создателя этот аргумент не будет иметь никакой конструктивной силы. — Она не может…       — Может, — твёрдо — настолько, что к земле придавливает чугунной плитой. — Я больше не хочу Войны, род Эйл и так практически вымер. Твоя дочь станет абсолютной Смертью в свою двадцатую весну, ещё до того, как ты уйдёшь из жизни.       — Ты собираешься сделать её бессмертной, — гул гонга проглатывает барабанные перепонки. — Но ты же сам говорил, что это противоречит законам.       — Законы написаны мной и принадлежат мне, — повисает пауза. — Я понимаю тебя, но выхода нет. Она уже бессмертна, и я пришёл, чтобы сообщить тебе об этом, а не согласовывать совершённое. Она подарит вечность тому, кого полюбит, но ты об этом и без меня догадываешься.       — Ты защитишь ее? — спрашивает Эйл, и от с силой сжатых губ сводит кожу на скулах.       — Защити ее от себя, — без паузы, обламывающее ветки и сучья. — Тебе осталось недолго. Успей подготовить Гайю к тому, что её ждёт.       Порыв ветра рокочет гонгом. Разговор окончен.       — Я понял Тебя, — произносит Эйл, зная, что его слова всё равно будут услышаны.