Без тебя

— Злишься на меня? Злишься, Джек? Эннис подходит сзади и обнимает так, что ковбой даже шевельнуться не может. Пыхтит обиженно, еще ниже наклоняя голову, пряча глаза за длинными, как у девушки, ресницами, за широкими полями своей любимой шляпы. — Пошел ты к дьяволу, Эннис, задрал. Это мечта была. Мечта, понимаешь? А ты... с овцами этими. Чтоб им пропасть. И тебе вместе с ними. Дел Мар тихонько смеется, дует в шею, зная, что Джек только от этого уже покрывается мурашками и почти теряет рассудок, а значит, злиться долго не станет. — Ладно тебе. Не смертельно. Будут другие родео, будет другой шанс. Мы не могли упустить эту работу. И кто же думал, что все так затянется. Слышишь, не злись. А Джек уже дышит глубже, плывет куском воска на солнцепеке. Расслабляется, позволяя шершавым губам впиться в ямку под ухом. Втягивает воздух со свистом. — Чертов манипулятор. А сам уже вталкивает в заброшенный сарай близ дороги, чтобы жадно шарить руками под плотной курткой и грубой рубахой, чтобы вгрызться в обветренные губы с привкусом соли, виски и проклятых бобов. Чтобы сгрести волосы на затылке в кулак, оттянуть назад, открывая доступ к шее, чтобы снова, в который раз доказать — мой, черт возьми, только мой. Толкнуть к хлипкой стене, разворачивая спиной, стянуть джинсы к коленям. Эннис не всегда позволяет, но сегодня не протестует, лишь выдыхает шумно, подставляясь грубым ласкам своего ковбоя. Позже Джек упрется лбом в плечо, восстанавливая дыхание. Коротко тронет щеку губами, проворчит грубовато: — Давай одеваться, нагрянет еще кто-нибудь... — Раньше об этом подумать не мог? У Энниса смешинки в глазах и какое-то необъяснимое тепло. Как молоко в теплом какао. — Домой? Вместо дома у них старый раздолбанный трейлер, в котором два ковбоя коротают долгие ночи, в котором могут быть собой, быть только друг с другом, не опасаясь косых взглядов, не опасаясь ничего, никого. Эннис первым поднимется по ступеням, пока Джек будет расседлывать лошадей и проверять овец в загоне. Чуть позже найдет хмурого Дел Мара возле шкафа с одеждой. — Чего ты застыл? Думал, уже ужин сообразил. Жрать хочется, сил нет. Эннис вздрогнет, а потом протянет руку, касаясь двух рубашек на проволочной вешалке — одна поверх другой. И рядом — старый снимок горы в лучах заходящего солнца. — И хочется тебе таскать за собой это старье? Смотри, на рукавах вся кровь заскорузла. Постирать бы... Сильный шлепок по ладони. — Не трогай. Не трогай, понял? Пусть висят так. До самой нашей смерти, как память. Эннис хмыкнет непонятно, пойдет ставить чайник. Как память. Память о том, что Горбатая гора стала для каждого началом новой жизни. Напоминание, что после они могли разъехаться в разные стороны и никогда не увидеться вновь. Или встречаться украдкой раз в пару лет. Как преступники, воры. Все-таки он у него странный. Его Джек Твист. Романтик-ковбой, мечтающий о родео. Хорошо, что сложилось все так. Хорошо, что у них была Горбатая гора, а они — друг у друга.