Шерлокоманские зарисовки

      «У края пропасти шумит северный ветер, завывая; большие пенистые волны летят к пикам скал, чтобы жестко столкнуться с ними и отступить. Под босыми ногами что-то колет: не могу понять, ветка или ракушка, но неприятное ощущение явно заставляет почувствовать себя вне этого мира, где все существовало в гармонии, пока ты случайным образом не нарушил ее. Смотреть, как вода разбивается о скалы, оставляя за собой бриллианты брызг, определенно является занятием способным успокоить разбушевавшееся сознание, ведь там царит такой беспорядок, что за полжизни не расставишь все по своим местам. Может показаться, будто от души откололся какой-то еле ощутимый осколок, как раз из тех, которых не видно с первого взгляда, но именно они вонзаются в кожу глубже всего: ты буквально чувствуешь, как он вырывается из груди и медленно погружается в темную бездну, а звука приземления можно попросту не дождаться. Задаешься вопросом: что произошло, ведь всё вокруг казалось таким умиротворенным и чересчур обыденным, будто события шли по неудачному и довольно предсказуемому сценарию, попавшему в руки к начинающему режиссеру.       Картинка резко меняется: я вижу тебя, такого неземного, ярко выделяющегося среди удушающего мрака. Дождь хлещет мне в лицо, но я пытаюсь как можно тщательнее рассмотреть тебя. Постойте, в какой момент мы оказались на крыше Бартса? Пожалуйста, только не это.        Мы стоим друг от друга на расстоянии нескольких шагов; ты обнаруживаешь в руках зеркало, поднимаешь к лицу и не узнаешь себя: оттуда смотрит какая-то худощавая материя с огромными глазами цвета аквамарина — абсолютно пустыми — невольно вздрагиваешь; вижу, как прикасаешься к щеке, проводишь рукой по отросшей щетине, чтобы ощутить, что это не муляж, не привидение, а действительно ты. Ты — такой холодный, полупрозрачный, как та белая простыня, в которую ты так любил заворачиваться по утрам и ходить по нашей квартире. В глазах застыл страх — его буквально можно почувствовать, ощутить, дотронуться, пропустить сквозь пальцы или даже сжать в кулаке. Хочешь выцарапать глаза, вырвать мерзкое ощущение с корнем, больно, невероятно больно, но ты молча опускаешься на колени и заливаешься безумным, злорадным смехом, который рвется из груди сквозь порывы судорожных рыданий — тебя трясет, мечет из стороны в сторону, – это больше похоже на приступ агонии, но никто не в силах помочь. Белая простынь, накинутая на тебя, но не спасающая от холода, пропитана дождевой водой, потом и кровью, ты весь дрожишь, Шерлок, — ты умираешь. Я хочу подбежать к тебе, заключить в такие живые и теплые объятья, но от одного твоего взгляда — взгляда зверя, я не в силах к тебе приблизиться; между нами стена, нет, огромная пропасть, которую не преодолеть в несколько прыжков. Я кричу, зову тебя по имени, но ты так и сидишь, запрокинув голову и разглядывая звезды, пробивающиеся сквозь дымку тумана. Дождь закончился, смех прекратился, оставив место лишь слезам: они медленно стекают по щекам, падая на поверхность крыши. Мне кажется, будто я слышу этот звук — он налит свинцом, а при ударе распадается на тысячи молекул и атомов. Я протягиваю руку, хочу смахнуть их, не дать очередному драгоценному кусочку твоей боли разбиться, — все так просто. Но чем ближе я подхожу, тем дальше ты становишься — невидимое, немое наваждение, вертиго. Да, ты чертово вертиго: как избавиться от тебя — не понять, не в силах. Я уже почти подбежал к краю крыши, моя одежда разодрана в клочья, останавливаюсь в метре от тебя, но ты оглядываешься на меня, будто в последний раз: я вижу это по твоим глазам, молящим остановиться, не губить нас обоих, но не внимая твоим просьбам, я преодолеваю последнее расстояние и… Ты делаешь шаг, тот злополучный шаг, который станет расколом всей моей жизнью, но вдруг ты будто взлетаешь, да, паришь над землей, протягивая руки к небу, чтобы достать до звезды, самому стать частью небес, превратившись в созвездие. Улетая, гонимый порывами ветра и призраком ночи, устраиваешься на небе, освещая все вокруг. Теперь ты дома, Шерлок, теперь ты дома. Я застываю в безмолвной тишине, позволяя одинокой слезе медленно скатиться по щеке, и не отрываю взгляда от почерневшего неба. И ты там — такой яркий, бесконечно живой, ощутимый. Я слышу, как мои заледеневшие губы нашептывают слова: «Мне безумно жаль, что я позволил тебе раствориться во мраке ночи».       Я проснулся под утро в холодном поту, порывисто дыша и пытаясь прийти в себя. Всего лишь сон. Я хотел было выдохнуть с облегчением, но правда обрушилась на меня, словно цунами на беззащитный берег: я вспомнил, что ты и вправду ушёл: дрожащей рукой ощупывая правую сторону кровати, которая показалась мне холоднее айсберга, я полностью в этом убедился. Мне было страшно представить происходящее во сне, но реальность била гораздо больнее, знаешь, таким молоточком по голове: тук-тук-тук. И от него не спрятаться: это ощущение будет преследовать тебя до следующего утра, пока ты бьешься в агонии страха, мечась по кровати словно загнанное в угол животное; мои глаза, бешеные, разъярённые, покраснели от слез, но ты ведь мужчина, ты не можешь плакать. Наспех вытирая их тыльной стороной ладони, я полностью забираюсь под одеяло, стараясь унять непрерывный стук и голоса в своей голове: они шепчутся, намеренно раздражая меня сильней — я стискиваю руками виски, как будто это поможет, в желании спрятаться и убежать от этого мира, от непрошеных воспоминаний и отголосков мечт, рассыпавшихся словно труха прогнившего дерева. Убежать все ещё от не до конца расплывшихся черт твоего лица. Беззвучный крик срывается с губ — я резко вскакиваю, словно постиг доселе неизвестную истину, но ничего не изменилось — я все в той же серой комнате, с тем же стеклянным стаканом на столе, наполовину наполненным недопитой накануне бордовой жидкостью, с теми же бежевыми муслиновыми шторами, которые слишком беззаботно покачиваются из стороны в сторону, наслаждаясь открытыми створками балкона. Все вокруг то же. Только я больше не тот.       И все, что мне остаётся, — вести этот чертов дневник, вычерчивая свои слабости на бумаге. Наши ссоры как будто стёрлись с его выцветших страниц, и он лежит, весь потрёпанный, наполненный лишь искренними и дорогими сердцу моментами, — но чем дольше ты вглядываешься, тем отчетливее видишь красный цвет чернил вместо синего, вытекающий из процарапанных страниц, так чётко осознавая, что из тебя выжимают все соки именно те счастливые моменты, которые уже никогда не вернуть. За что, скажи мне, Шерлок, за что?