В Лондоне дождит (In London, it Pours)

Однажды утром начался дождь и больше никогда не останавливался. Шерлок, сидя в деревянном кресле за маленьким письменным столом, отдернул занавески, впуская тусклый свет в гостиную и, устало вздохнув, наблюдал как капли дождя снова и снова разбиваются о стекло. По-видимому, сегодняшний эксперимент с сухой почвой придется отложить. Вместо созерцания серых улиц, он бросил короткий взгляд на нотные листы с готовыми композициями, но его скрипка оставалась пыльной и нетронутой слишком долго; Шерлок искренне боялся, что больше не сможет сочинить что-то удовлетворительное. Музыка, казалось, избегала его прикосновений в эти дни, симфония не снисходила на плечи, а лишь тихо шевелилась в пределах подсознания, так же легко как и обычно. Но не было никакого способа извлечь ее оттуда. В его жилах больше не пели баллады и не играли концерты. Вместо этого, только монотонный дрожащий гул, бесконечно пульсирующий у него под кожей, ноющий и тупой, как нота бемоль, тянущаяся целую вечность. Это делало Шерлока полубезумным, потому что он не мог думать. Что еще хуже, он не мог ни с кем поговорить. Ни с кем. Дни тянулись бесконечной чередой в нерушимой тишине, никакой шум не наполнял квартиру, защищенную от всплесков болтовни и музыки, так присущих улицам большого города. Шерлок тратил много времени лениво глядя в окно, или лежа на пыльном диване, молясь что знакомый голос позовет его, поманит к себе и отчитает за неопрятность. Что угодно лучше, чем густая непроходимая тишина, окружающая его, словно дым. Дождь заливал улицы толстым слоем воды. Каждая отдельная капля разбивалась об оконное стекло и стекала вниз, словно слеза. Шерлок барабанил пальцами по прозрачной зеркальной поверхности, точно, как метроном, и давал своим мыслям блуждать в туманных закоулках с размытыми краями. С момента возвращения Шерлока, Джон игнорировал его. Ватсон не выглядел злым или огорченным, просто отдаленным. *** Пока он отсутствовал, Холмс написал доктору письмо, объясняющее все произошедшее, но Джон отказался даже прикоснуться к нему. Сейчас, оба проплывают друг мимо друга в тишине квартиры, словно призраки. В гостиной тихо, как в гробу. Все кажется холодным и серым. Опустошенный, Шерлок наблюдал за дождем. Пятничным вечером Джон сидел в кресле, бессмысленно смотря в телевизор; его глаза блестели, а в них отражались мысли, летающие где-то далеко. Холмс наблюдал за ним из дверного проема довольно долго, запоминая путь светящихся синих огоньков, гуляющих по его коже, прежде чем нерешительно подойди к доктору, чтобы присоединиться. – Джон, – сказал он, прочищая горло. – я хочу, чтобы ты прочитал письмо, которое я написал тебе. Оно здесь, на кофейном столике. Глаза Ватсона неподвижно застыли на экране. – Это может объяснить некоторые вещи. Тишина. – Тогда... Возможно, я могу немного прочитать тебе, – предложил Шерлок, неуклюже выискивая тонкий лист бумаги. Не дождавшись согласия Джона, он замер и взял руки доктора, неумело вложив в них свои ладони. – Или мы можем просто поговорить? Джон взял пульт и со вздохом выключил телевизор, от которого уже болела голова. – Это позже, – пробормотал он себе под нос, кинув взгляд на часы возле камина. – Я должен идти спать. – Прошу, Джон, если можешь, просто послушай... Но Джон уже почти вышел из комнаты и, шаркая, спускался вниз, в тихую темноту комнаты Шерлока. Джон. *** Меня никогда не заботило написание писем. Я находил это уделом романтиков и поэтов, и я, как человек логического склада ума, не нуждающийся в безрассудствах и сантиментах, до сих пор воздерживался от подобного. Несмотря на это, как всегда в случае с тобой, я нашел в себе силы сделать некое исключение. Если выражаться понятнее: я скучаю по тебе. Это та причина, по которой я пишу тебе сейчас (пишу письмо, которое будет довольно слезливым ближе к концу) потому что я не могу больше терпеть боль и тоску, преследующую меня и по этот день. Я скучаю по таким маленьким вещам, как утренний чай, твои вязанные свитера, и все эти нелепые фильмы про Бонда, которые ты заставлял меня смотреть снова и снова. Я скучаю по таким большим вещам, как твой ум и сила, и твоя доброта, которая непонятно как два года терпела такого соседа как я – подвиг, который действительно впечатляет. Я скучаю по запаху нашей квартиры, и скучаю по твоему запаху. Я скучаю по твоему взгляду, когда ты улыбался мне. Я скучаю по тому, как ты смеялся. Я скучаю по всему, что касается тебя, Джон, и я готов абсолютно на все, чтобы увидеть тебя снова. *** – Джон, погода удивляла тебя когда-либо? – рассеянно спросил Шерлок, прильнув лбом к холодному стеклу окна. Капли дождя вылетали из облаков и стремительно падали, разбиваясь о тротуар, словно жидкий хрусталь. Он повернулся лицом к гостиной, где Ватсон, свернувшись калачиком на диване с чашкой чая в левой руке, уставился в камин. – Джон? Блондин фыркнул и потер нос обратной стороной ладони. – Не могу поверить, что я подхватил простуду, – сказал он заплетающимся языком, глядя в огонь. – Черт побери, в клинике снова будет неразбериха. Шерлок оглянулся на улицу, переполненную черными зонтиками. – Когда этот дождь закончится? Почему в это время всегда так холодно? – Может мне стоит попробовать идти в другом направлении, – в глазах Ватсона отразилась задумчивость. – Сара потакала моей слабости целую неделю, я не могу снова просить взять моих пациентов... Снаружи небо выглядело слишком темным и жутким, навевая плохие предчувствия. Холодный ветер прорывался через листву деревьев, вспышки молний разрезали навес серых туч, словно остро наточенные зубы, и дождь сплошной стеной обрушивается на землю, превращаясь в потоп. Почему так много черных зонтиков? У Джона синий зонт. Холмс представил мужчину там, внизу, на тротуаре: крошечная синяя точка, плавающая среди моря обсидиана. – Я так устал, – сказал Ватсон, словно он прожил целую жизнь. Мужчина поставил свой чай и завернулся плотнее в одеяло, аж до самых плеч. – Так чертовски устал. Шерлок опустил веки и снова прижался к ледяному стеклу. Слова соскользнули с его губ медленно, будто все это было сном: – Почему ты устал, Джон? – В конце концов, я, может, позвоню Саре... – Почему ты устал, Джон? – повторил брюнет. Стекло запотело от горячего дыхания детектива. – Ответь мне. – Господи, какой же у нее номер? Он начинался с один - один - девять... Нет, два - два - три... – Скажи мне почему ты устал, Джон. Мне нужна помощь. – Четыре - ноль - семь... – Почему дождь не перестает идти? – Возможно, это было четыре - ноль - шесть... – Почему ты не отвечаешь мне? – Да, точно, четыре - ноль - шесть. Когда Ватсон оставил комнату, чтобы поговорить с Сарой, Холмс выдохнул и сопроводил взглядом призраков за окном, сотворенных собственным дыханием. Черные зонтики маршировали сквозь шторм как солдаты. Капли звонко тараторили за окном. Его сердце разрывалось от боли из-за чего-то, чему не было названия. Шерлок плотно сжал веки и почувствовал, как тяжелое бремя опускается на его худые плечи. – Я тоже устал. *** Я улыбался на днях, когда вспомнил тот год, в который ты пытался украсить квартиру к Рождеству. Помнишь, у нас был большой скандал о практичности карамельных тростей? Тогда ты сказал мне, что я веду себя, как мерзавец и заставил помогать тебе развешивать мишуру, потому что не мог достать верхушки книжной полки и до каркаса над камином. Наша квартира неделями не переставала пахнуть корицей и пряниками. Я запомнил, как мы вместе пили чай на диване в эту ночь. Твое колено касалось моего, а огонь в камине заставлял всю комнату светиться. Когда ты поздравил меня с Рождеством, ты улыбался, и твои глаза были такими голубыми, какими я никогда их не видел. В полночь ты прислонился головой к моему плечу и спросил, какой бы подарок я хотел. Я никогда не скажу этого, Джон, но в подарок я бы хотел тебя.