В Лондоне дождит (In London, it Pours)

Изредка Джон плакал без причины. Сегодня он сидел в кресле Шерлока (что Холмс находил довольно странным, так как личное кресло Ватсона находилось всего в трех футах), опустив взгляд на черно-белую фотографию, демонстрирующую одно из их первых дел. В тусклых цветах, они стояли плечом к плечу, окруженные поклонниками, восторженными наблюдателями; Джон покорно улыбался камере, в то время как Шерлок абсолютно безынтересно смотрел в другую сторону. Холмсу этот день запомнился как счастливое время в его жизни, и он не понимал почему плечи мужчины содрогались, а на глазах заблестели слезы. Сконфуженный, Шерлок сел напротив Джона и спросил: - Почему ты плачешь? Оставив вопрос без ответа, Ватсон нащупал в коробке другое фото. Оно было сделано полтора года назад, сразу после того как они раскрыли дело о Х.А.У.Н.Д.е (или, как точно подметил Джон в своем блоге, дело о Собаке Баскервилей). Мужчина был зол на него в тот день, ведь Холмс ставил на нем эксперименты, и согласился на одно короткое фото только из-за хороших манер. На фотографии Шерлок с его высокими скулами и яркими глазами светился от гордости, пока Джон бесчувственным широким взглядом смотрел в объектив, саркастически подняв уголки губ. – Я был ужасен в тот день, – сказал Шерлок то ли себе, то ли Ватсону. – Я сказал, что у меня нет друзей, но это не так. Он поднял взгляд на Ватсона, нахмурив брови. – Ты ведь знаешь, что это не так, правда, Джон? – Улыбайся, ты, идиот, - горько сказал Джон бумаге в руках, поглаживая большим пальцем собственное лицо. – Вещи ведь так прекрасны, разве ты не понимаешь? Разве ты не видишь?Улыбайся. Шерлок нахмурился. – Вещи прекрасны? О чем ты? Ты ведь был зол на меня. – Разве ты, черт возьми, не видишь? – повторил Ватсон, заглушая рыдания в голосе, душившие его. – Неужели ты этот хренов эгоист? Он прямо рядом с тобой! Проклятье, он рядом с тобой, у тебя нет права расстраиваться. У тебя нет права злиться. Он стоит прямо рядом с тобой, чертов идиот!  Слезы катились из глаз Джона, разъедая его опустошенную душу; пальцы с силой сжали скользкую бумагу. С отвращением, он отбросил снимок в сторону, и устало накрыл лицо руками. – Я ненавижу тебя. – Ты ненавидишь меня? – слова пришлись Холмсу, словно удар ножом в грудь. – Я ненавижу тебя, – снова сказал Ватсон, но в этот раз детектив заметил, что мужчина смотрит на собственную фотографию. – Ты хренов бесполезный идиот. Я ненавижу тебя. Разве ты не замечаешь, как ты был счастлив тогда? Улыбайся. У тебя нет прав ни на что. Только улыбаться, и радоваться, что он рядом. – Почему ты так расстроен, Джон? Я не понимаю, пожалуйста, помоги мне понять, – умолял Шерлок. Глубокая, всепоглощающая боль разливалась по его телу, словно была тенью страданий лучшего друга. – Ответь мне, Джон. Скажи как я могу тебе помочь. Прошу. Но Ватсон продолжал плакать, и плечи мужчины только содрогались в такт его жалким рыданиям. – Джон? – Холмс попробовал снова, тихо и бесполезно. – Джон, прошу... – Я слишком устал от подобных чувств, – сказал блондин хрипло, пытаясь избавиться от всхлипываний в голосе. – Я просто слишком устал. Шерлок больше не знал что сказать, поэтому просто сидел рядом и смотрел как Джон разрывается на части, не в силах остановить это. Немного позже, когда Ватсон удалился в комнату детектива, и накал эмоций растворился в сумраке ночи, Холмс открыл окно и заметил, что шторм все ещё продолжается. Мои дни и ночи переполнены непримиримой, разбивающей тоской. Мои сны – это единственное место, где я могу увидеть тебя, и я лелею их, даже если они затем ломаются и превращаются в кошмары. Я ищу тот взгляд, которым ты смотрел на мое падение. Я никогда не забуду ту раздробленную пустоту в твоих глазах, сопровождающих меня. Каждый раз, когда просыпаюсь, я слышу твой надломленный голос, выкрикивающий мое имя. Только в моих снах я могу ощутить твои живые грубые ладони, увядающие возле меня. Сломленный, с разбитым сердцем, не подлежащий ремонту. В мои снах, я умираю снова, снова и снова, и ты смотришь на это каждый раз, беспомощный, растерянный и злой, потерянный в толпе шокированных зевак, докторов и медсестер. Я знаю, что я сделал, Джон, и я прошу, прошу прощения. Я сказал тебе, что был подделкой. Я сказал тебе, что это все было фокусом. Не существует ничего, что я мог бы сделать или сказать, чтобы выразить, какой ужасной эта ложь была для тебя. Джон снова начал спать в своей комнате, но все еще ходил в комнату лучшего друга каждый день, чтобы немного посидеть, рассматривая вещи на тумбочке. – Зачем ты это делаешь, Джон? – спросил Шерлок однажды, сидя на кровати напротив мужчины. – Ты никогда раньше сюда не ходил. Ватсон провел большим пальцем по контуру будильника и улыбнулся. – Ты никогда не переставал рассказывать как полезна пыль, но ты вытер все в этой чертовой комнате, – он тряхнул головой и мягко рассмеялся. – Ты прекрасный лицемер. Холмс нахмурился, взяв намек во внимание. – Я не лицемер. В этой комнате не было ничего, что могло бы стать потенциальной уликой, так что я убирал здесь изредка. И я удивлен, что ты недоволен этим, ведь именно ты всегда ворчал о том, какой я неряха. – И посмотри на это, у тебя было пять разных будильников. На три часа дня, на восемь тридцать дня, на девять тридцать вечера, на полночь и полдень. Интересно, зачем? – Для эксперимента, конечно. Время, должно быть, было в самый раз, – с готовностью ответил детектив. – Я не совсем точно помню, что это был за эксперимент, но уверен в том, что он был действительно важен. – Снизу ты написал дату, когда купил их, – продолжил Джон с кривой усмешкой, глядя на часы. – Не знаю зачем, но тому точно была причина. Здесь написано, что ты купил их три с половиной года назад. Как раз тогда мы и встретились впервые. – Да, подтвердил Холмс, прокручивая в голове воспоминания. – Да, я купил их за две недели до того, как мы встретились в лаборатории. Улыбка Ватсона внезапно дрогнула, и привычная грусть снова осела на его чертах лица. Опустошенный, Джон поставил часы на место. – Почему, Шерлок? Взгляд Холмса снова стал хмурым. – Что "почему"? Доктор обхватил голову руками и замолчал. – Что такое, Джон? Скажи мне. Пожалуйста. Тишина. – Джон, я хочу помочь тебе. Поговори со мной. Ничего. – Я так устал, Шерлок, – пробормотал Джон, не убирая рук с лица. – Я устал и я одинок, и ненавижу просыпаться каждое утро с этой мыслью. – Джон... – Я всего лишь хочу заснуть и никогда больше не просыпаться. Комок застрял в горле детектива. – Джон, прошу, я... – Я должен уйти отсюда. Я должен уйти, – заплетающимся языком сказал Ватсон, касаясь дрожащих век кончиками пальцев. Зарождающиеся рыдания исказили его голос. – Я больше не могу быть здесь. Это не помогает так, как я ожидал. Растерянный, Шерлок наблюдал за лучшим другом, который уже вышел из комнаты и исчез в коридоре. Я звонил тебе и бросал трубку больше раз, чем смог бы сосчитать. Какое-то время я убеждал себя, что если услышу твой голос (хотя бы на одну секунду, хоть одно слово), то буду счастлив. Я бы наконец-то смог прогнать тебя из своих мыслей. Я ошибался. Потому что в ночь вторника около двух часов, я позвонил тебе из телефона-автомата в Германии, надеясь получить хоть немного тебя, и затем, наконец, двигаться дальше; вместо этого я был разбит. Когда ты ответил и сказал "алло?"... Для этого потребовалось напрячь всю силу воли, чтобы остановить себя и не назвать твое имя. На той неделе я звонил тебе еще три раза, а затем четыре из Франции. Это стало игрой: ужасной, мучительной игрой, в которой я упивался твоим голосом, только для того, чтобы он снова исчез мгновение спустя. Жестоко. – Алло? – Вы здесь? – Кто это? – Кто звонит? Я не мог ничего сделать, чтобы ответить на эти вопросы для тебя, Джон. Ничего. Шерлок больше не мог нормально спать. Спал ли он вообще? Он не помнил. Он чувствовал себя в клетке. Он задавался вопросом, сходит ли с ума. Это ощущение заточения вызывало у него желание сделать что-то страшно безрассудное, просто ради того, чтобы разрушить душевное оцепенение, что таится внутри него. Он хотел стрелять из заряженного ружья в стену, поджечь этот чертов диван вместе с его подушками. Он хотел схватить горсть сигарет и выкурить их все разом. Он хотел выпрыгнуть в окно, но его ноги не слушались. Он хотел смеяться и плакать, биться в истерике, пить вино и ходить по краю обрыва. Он хотел подойти к незнакомцу, ограбить его и ударить по лицу со всей силы, или рассказать ему свой самый большой секрет. А все потому что мир вокруг него продолжал сужаться, и он согласен на любой широкий жест, просто для того, чтобы стены не раздавили его. Шторм никогда не прекратится. Молния разрезала тяжелую массу облаков, словно когти дикого зверя. Ветер склонял деревья к земле, а гром взрывался в небе, распугивая немногочисленных прохожих. ... Обеспокоенный, Шерлок снова прислонился лбом к холодному окну в гостиной, и утонул в природном буйстве. Они сидели в комнате; Джон пил чай. – Я скучаю по тебе, – неожиданно сказал Джон вслух. Шерлок отвернулся от испачканного дождем окна, и его взгляд застыл на лучшем друге. – Ты скучал по мне? Глаза Ватсона застыли, словно стеклянные. – Я продолжаю думать, что ты здесь, но... – тряхнул головой доктор, протягивая руку в сторону Холмса. – Возможно, я должен увидеть тебя. – Джон, я рядом с тобой. – Я думаю, я готов. – Готов к чему? Ватсон поднялся с дивана, и устало потянулась к своему пальто. – Я должен сделать это. … Шерлок не понимал куда они идут, или что хочет Джон, но он согласился сыграть в эту странную игру, и проследовал за ним из квартиры, мимо супермаркета, книжного магазина и кафе. Шерлок был удивлен, когда они, наконец, остановились у цветочного магазина. – Мы будем покупать цветы? – спросил детектив, входя в открытую дверь следом за Джоном. Услышав легкий перезвон колокольчиков, женщина за стойкой повернулась к ним, и ее лицо осветила улыбка. – Чем я могу вам помочь, сэр? – Я ищу цветы для моего лучшего друга. – сказал Ватсон, пробегаясь взглядом по полкам. Его руки нервно ерзали внутри карманов. – Что-то конкретное? Он любил пчел... Так что, может быть, цветок, который больше всего их привлекает? Я не знаю. Холмс закусил губу и присоединился к Джону у прилавка. – Зачем ты покупаешь мне цветы? – По какому поводу? – спросила она вежливо, повернувшись, чтобы достать букет с одной из полок. – Я, эм... Ватсон сжал челюсти, укусив себя, чтобы заставить ответить. – Я собираюсь сделать то, чего избегал долгое время. Я немного нервничаю. В глазах девушки плещется тепло, и в понимании, она не задерживается на этой теме. – У нас большой выбор букетов подсолнечника. Они не только привлекают пчел, но так же и символизируют долголетие. В некоторых культурах их считали олицетворением жизни. – Долголетие, – повторил Джон. – Это значит вечность, не так ли? Она кивнула. – Да. – Я возьму их. … Я ждал годы, чтобы сказать тебе это, Джон. Я люблю тебя больше, чем что-либо в этом мире. … Они стояли на кладбище перед могилой, и Холмс совершенно не понимал, что происходит. – Привет, – прошептал Джон с легкой улыбкой. Его мягкий взгляд с нежностью и тоской, рассматривал могильную плиту перед ними. – Я скучал по тебе очень, очень сильно. Джон положил букет на землю, и подсолнухи затмили серые тона в ярко-желтом изобилии. Когда Шерлок прочитал имя, выгравированное на камне, все части сложились вместе. Тишина, размытость, оцепенение – теперь все это имело смысл. Джон грустно рассмеялся, его глаза заблестели от накатывающихся слез. Он положил руку сверху на могилу. – Это было прекрасное время, Шер. … Я договорился с моим братом, чтобы он отправил тебе это письмо в случае моей смерти. Прости меня, Джон. Прости меня за то, что провел тебя через ад, что разорвал твою жизнь на куски, без единого шанса все это склеить. Прости за то, что был слишком резким и злым. Прости за то, что не лелеял тебя так, что не дорожил тобой так, как ты того заслужил. Мой собственный эгоизм заставлял меня держать тебя рядом с собой, не позволяя уйти, хотя я знал, что причиняю тебе боль. Я предполагаю, что в моем характере изначально заложена жестокость, и даже, когда я порываюсь к противоположному, это не приносит желаемых результатов. Жизнь не была добра ко мне, Джон, но твое присутствие сделало ее по-настоящему счастливой. Ты дал мне больше, чем я когда-либо смог бы попросить. Ты сделал человека из машины. Ты спас меня, Джон Ватсон, и я никогда этого не забуду. Ты заслуживаешь намного больше, чем дал мне, и мне жаль только, что я уже не рядом, чтобы показать тебе это. Я люблю тебя. ШХ ... Джон аккуратно сложил письмо вдвое и положил в карман. Наконец, Ватсон посмотрел прямо на него. Его глаза были печальны, но светлы, как сердцевина горящего пламени. Все проносилось мимо них, дождь бесконечным потоком лился на землю, разбрызгивая грязь и омывая голову Джона. Он больше не чувствовал пустого отчаяния. Вместо этого – долгожданное очищение. Капли воды цеплялись за бледные ресницы доктора, и капали с кончика его носа, словно слезы. – Я тоже тебя люблю, Шерлок. – почти неслышно сказал Джон, искривленно улыбаясь. Он с нежностью поцеловал кончики своих пальцев, и прижал их к ледяному граниту. – И всегда буду любить. Слеза медленно скатилась из тускнеющих глаз. И в конце концов, вместе с ослабевающей бурей, Шерлок прижался лбом к надгробию, отпуская свою душу в объятия вечного покоя.