Постскриптум: "Пусть бог не вмешивается"

Освальд Крамер был малоизвестным учёным в области биохимии и генетики – исследовал химический состав клеток и наследственность. (– Авве было восемнадцать, когда он сбежал из семьи Крамеров и сменил фамилию. Триш говорила тихо и вдумчиво. Она сидела на подоконнике и бездумно рассматривала темноту за распахнутым настежь окном, потому что проще было вести это откровение с невидимым собеседником, чем с тем, кому оно предназначалось по-настоящему. Джотто стоял рядом с ней, прислонившись спиной к стене и едва ли не по буквам вылавливая то, что говорила девушка. Лишь бы не переспрашивать у неё дважды. – Он знал, что если отец – мой дедушка – и будет искать, то не очень тщательно. И не дольше, чем того будет требовать поддержание солидной репутации. В родовом поместье у аввы оставался младший брат, который с радостью взял на себя роль будущего главы вместо безалаберного старшего. Я видела дядю только по статьям – авва всегда гордился им и даже отдельный альбом для газетных вырезок завёл. Какой бы ни был отец, с братом авва ладил хорошо. От воспоминаний об отце уже не было так больно. Скорее это была приятная, тёплая ностальгия с малой примесью ноющей печали о том, что этих счастливых дней с ним Триш больше не пережить. Примо не смотрел на ведьму – не хотел видеть на её лице огорчения или же муки. Он просто стоял рядом и молчал, глядя перед собой.) Освальд хотел стать первооткрывателем. Тем, кто прольёт свет на нечто новое и неизведанное, доселе остававшееся даже не загадкой, а просто чем-то, никем не узнанным. Он узнал о существовании ведьм по нелепой случайности – просто от того, что однажды к нему в руки ненароком попал биологический образец человека с непонятным геном. Это открытие поразило и завлекло его настолько, что молодой учёный стал проводить в лаборатории всё своё время. Оно же и решило его дальнейшую судьбу в следующие три месяца. Когда Освальду – на тот момент уже Холмсу – исполнилось двадцать семь, его похитили. Просто в один не прекрасный день скрутили руки и прижали к носу тряпку с хлороформом. Очнулся учёный уже в том месте, которое даже на карте отмечено было: привязанный к стулу в тёмной комнате без мебели. В роли похитителей выступила группа неизвестных личностей, которая позже назвала себя сотрудниками лаборатории RС4/15. Первая цифра означала порядковый номер исследовательского центра, в котором Освальду предстояло работать. Вторая же – общее количество этих филиалов ада на Земле. (– Мы называли это Фермой, – Триш закрыла глаза, воссоздавая в своей памяти смазанный образ ненавистного всеми фибрами души уголка планеты. – Девочки-ведьмы и даже бесталанные мальчики – обычные дети, родившиеся от ведьм – были словно скот. Пока приносили пользу, из нас выжимали всё. Когда исчерпывали все свои ресурсы и приходили в негодность – нас отправляли на убой.) На территории Фермы занимались доскональным изучением «болезни», которой якобы страдали дети, имевшие паранормальные способности. В основном исследования делали уклон в сторону молодости и долголетия ведьм, но не игнорировали и отклонения в генетическом коде. Спонсоры Фермы давали десятки… сотни миллионов долларов, и всё ради того, чтобы получить мифический «эликсир вечной молодости». Попытки были безуспешными, но сдаваться никто не хотел, а способ получения прибыли с Ферм по всему миру спонсоры нашли и без чудодейственного средства. (– … Как только они выясняли, что кто-то из нас «сломался», его отправляли в «Рай», – девушка поёжилась и сделала глубокий вдох, чтобы голос не дрожал. – Что ты имеешь в виду под «Раем»? Их… – Джотто на мгновение засомневался в том – стоило ли произносить это слово вслух при Триш. Особенно в такой ситуации. Однако набрался смелости и всё же продолжил: – … Их убивали? Но Патрисия подумала, что если бы детей просто убивали, то учёных можно было бы назвать даже милосердными в какой-то мере. – Десять американских долларов за квадратный дюйм, – внезапно произнесла девушка, подтянув колени к груди. А затем уткнулась в них лбом и глухо пояснила: – Цена за человеческую кожу. Жуткая догадка мелькнула в голове быстрее, чем Джотто успел сделать вдох. Будто сам кислород встал ему поперёк горла. Мужчина резко вскинул голову – взгляд его был полон неподдельного ужаса и ошеломления, в то время как Холмс словно и не чувствовала ничего вовсе: ни ненависти, ни горечи, ни презрения. Её глаза были почти кукольные – пустые и неживые. – Если знать, сколько люди готовы заплатить за новые глаза, лицо или сердце, то выходит, что в среднем обычный человек стоит не так уж и дорого.) Исследовательский центр RС4/15 был тесно связан с платной клиникой на острове Сицилия. Именно туда поставляли изъятые органы, где впоследствии их пересаживали больным людям или же тем, кто нуждался в смене своей личности. «У богатых свои причуды» – именно эта фраза как нельзя точно передавала всю суть тех, кто жаждал стать кем-то другим. Безумные учёные фанатики, кроваво расправлявшиеся с беременными женщинами и младенцами "во имя науки", однажды сделали страшное открытие – собенность всех ведьм и тех, кто был связан с ними кровью, заключалась в том, что их кровь совпадала с любой группой, а органы прекрасно подстраивались под организм любого носителя. Исключая тем самым возможность отторжения, и делая особенных людей идеальными донорами. Посмертно. Владелец Фермы пришел к Освальду сам на второй день заключения. Он поведал Холмсу все тонкости системы их работы и её цели, а затем предложил заниматься исследованиями на благо его лаборатории. (– Но твой отец ведь отказался? – уверенный в насильственном принуждении отца Триш заниматься изучением ведьм, спросил Джотто. Ведьма медленно перевела свой взгляд на него и отрицательно покачала головой: – Авва был хорошим человеком. Но я никогда не говорила, что он был хорошим для всех, – тихо пояснила она. – Не могу, если честно, его в этом винить.) Поначалу Освальда шокировало то, что изо дня в день творилось на территории Фермы. Он не мог нормально есть и спать, а крики и слёзные мольбы об освобождении стали его слуховыми галлюцинациями. Спустя год запертые в камерах мужчины, женщины и дети стали привычным его глазам зрелищем. Необычные способности ведьм совсем перестали удивлять. А видеть, как очередную «сломанную» ведут в Рай или как из грузовика выгружают ещё одну партию «исследовательского материала» – превратилось в самую настоящую рутину. Так продолжалось ещё следующие полтора года. Освальд продолжал исследования вместе с остальными учёными, но уже без прежнего запала и рвения. Всё было лишь для галочки – Холмс понимал, что не смог бы выбраться из всей той грязи, в которой он погряз по вине собственной глупости и жадности. Выход оставался чрезвычайно-странный и только один – ждать и готовиться. Чтобы впоследствии, если случится чудо и их вдруг обнаружат, выдать себя за жертву и не сесть в тюрьму. Чуда не произошло. Но случилось нечто другое. На тридцатом году своей жизни Освальд Холмс встретил ведьму, привезённую на Ферму из родной ему Англии. (– Так ты не полукровка? – Глупый вопрос. Я никогда не говорила, что кто-то из моих родителей был итальянцем. Они оба были англичанами.) Маргарите Бе́ргер едва исполнилось двадцать, когда она оказалась в числе похищенных и экспортированных в Италию ведьм. Она была приютской крысой – во всех смыслах этого выражения – и вообще имела на редкость отвратительный характер, да и внешностью, в общем-то, красивой не блистала. Про таких, как она, говорят – палец в рот не клади. Работала швеёй на частном ткацком предприятии, денег получала мало и поддержки со стороны никакой не имела – друзьями или приятелями не располагала, так что никто не хватился, когда девушка исчезла. (– Авве она сначала сильно не понравилась: была острой на язык и грубила всем подряд, даже если её за это колотили так, что искры из глаз сыпались… Но авва был не вправе требовать замен: пришлось мириться с мерзким характером Маргариты. – Ты не зовёшь её мамой, – заметил Примо. Ему казалось, что даже не имея особых, тёплых воспоминаний об этой женщине, при всём своём уважении к старшему поколению, Терри могла бы звать её так. – … Я понятия не имела о том, кто она, пока однажды её искалеченное мёртвое тело не вынесли из ванной прямо на моих глазах. Она была просто... просто ещё одной заключённой, которой позволяли видеть меня раз или два в несколько месяцев.) Освальд не проникся к Марго искренней любовью и не возжелал быть с ней во чтобы то ни стало, пройдя через огонь, воду и все аванпосты Фермы. Но приятельских отношений, возникших между ними, обоим казалось вполне достаточной причиной для того, чтобы переспать. (– Ты так удивлён, словно сам никогда не спал с женщиной, просто потому, что она тебе симпатична, – усмехнулась Триш, завидев сбитое с толку выражение лица Джотто. – Я удивился не этому, – чуть раздражённо одёрнул девушку мужчина. – А тому, что представленный мною образ твоего отца радикально отличается от того, что вырисовывается… сейчас. – Авва был человеком – не больше и не меньше, – спокойно констатировала факт Холмс. – В двадцать первом веке нет благородных людей. Называй меня, как хочешь, но авву я понимаю и не в праве осуждать... Я рада уже тому, что родилась, как результат взаимной симпатии, а не насилия… Что? Не смотри так на меня. Были и такие.) «Разжалование», «понижение в должности», «из охотника в жертву» – именно это произошло с Освальдом, как только стало известно о его связи с Маргаритой и о том, что в скором времени у них будет ребёнок. Сомнения в отцовстве, конечно, были, однако серия анализов развеяла все сомнения. Бергер не была исключением из правил – её чадо вовсе не являлось единственным, рождённым на Ферме, а не похищенным. Однако этот ребёнок стал последним: больше детей, рождённых в неволе, не было. Как, в принципе, и привезённых насильно. Ведьму тут же отделили от Холмса. Видеть друг друга им не давали вплоть до самых родов. А после них ребёнка у заключённой отняли и передали в руки отца, который рискнул попросить опеку над новорожденной девочкой. Хорошо, что заслуг Освальда хватило для того, чтобы позволить ему некоторые привилегии. (– Авва дал мне имя, которое записал на бумажке и хранил в нагрудном кармане халата, – Триш тепло улыбнулась. – Для всех остальных, включая Маргариту, моё имя было «Сеттимо»… Когда я родилась, на Ферме уже было шесть детей. У всех вместо имён также были порядковые имена. Внутри у Джотто всё заледенело – настолько страшным было само представление тех несчастных детей, которых использовали для опытов наравне со взрослыми, не имея в душе ни капли снисхождения к ним.) Негласным девизом для всех детей на Ферме было – «Никакого детства». Триш ощутила это на себе сполна: никаких игр, никакой дружбы и сказочных грёз о будущей профессии или замужестве. Всё, о чём мечтали дети – увидеть то, что находится за забором с колючей проволокой. Воочию узреть тот самый свободный мир, в котором люди вольны идти туда, куда хотят, и поступать, согласно собственным желаниям, а не чьей-то указке. (– Когда ты с рождения живёшь по тюремному режиму, прерываясь лишь на беспричинные наказания или же очередные тесты, то не имеешь понимания жизни, – ведьма на несколько секунд прервалась, задумавшись о том, как бы лучше преподнести свои мысли. – В голове появляются совсем другие вопросы, сильно разнящиеся с тем, что возникают у обычных детей в таком возрасте, в роде – «Почему небо голубое?», «Откуда берутся дети?». Скорее – «Кто я?», «Что я?», «Зачем я вообще существую?»… Джотто поджал губы и закрыл глаза: проще, чем щёлкнуть пальцами и одновременно сложнее, чем прыгнуть выше головы – то, на что было похоже его представление о детских годах Триш и о том, как она стала такой, какой он видел её сейчас. Страшнее, чем люди с искалеченной в детстве психикой, были только дети, которые изначально имели искажённое мировоззрение и неправильное мироощущение. Им не к кому было обратиться за помощью. Для них было совершенно нормальным то отношение, которое даже сейчас, в этом старом для Холмс времени, нельзя было считать приемлемым. – Я не знала никого из других детей лично. Нам не разрешали находиться в одном помещении – считали, что это плохо повлияет на нашу магию, – Триш положила голову на колени и сомкнула веки: от чего-то, этот рассказ изнурял её.) Освальд Холмс променял собственную свободу (даже обычное перемещение по территории Фермы без надзора дорого стоило) и доверие руководителей, а также своих «коллег», в обмен на отцовство. Он старался учить свою дочь правильным вещам и пытался создавать для неё моменты маленького счастья, чтобы хоть как-то компенсировать этому ребёнку то, принадлежавшее ей по праву с момента рождения, и насильно отнятое. Ад продолжался на протяжении девяти последующих лет – на плечи пожираемого чувством вины за то, что как бы он ни старался, не мог оградить Триш от всех ужасов Фермы, Освальда свалилось ещё одно несчастье, отразившееся теперь и на его чаде. Девочку впервые постигло разочарование – но не горечь или боль – от утраты родного человека: Маргарита Бергер скончалась от тяжёлых травм, не совместимых с жизнью, не дожив до своего тридцатилетия. Её последние слова, написанные на клочке бумаги в подобии предсмертной записки, Холмс запомнил лучше, чем свою жизнь до Фермы: «Загадай желание, когда я погасну». (– Я не знала, что женщина, которая учила меня шить, была моей матерью. Марго никогда не смотрела на меня, как на свою дочь. Но когда авва рассказал… до сих пор не понимаю, что это было за ощущение. Не страшно или больно, но скорее… тоскливо? Я подумала, что хотела бы поговорить с ней побольше. Её губы сложились в лёгкую, совсем не печальную, а скорее наоборот – мягкую и добрую улыбку. Джотто решительно не понимал этих её эмоций – он слишком хорошо знал, что значит терять близких и для него смерть родных людей отзывалась яростью, болезненными до слёз уколами в подреберье, но не безмятежной тоской, о которой так беззаботно говорила ведьма. Но после этого он, кажется, стал понимать её лучше.) Ещё несколько лет миновало с тех пор, словно один жуткий, непрекращающийся летаргический сон. За это время Триш стала получать незаслуженные ничем наказания почти ежедневно, словно чем старше она становилась, тем ожесточённее относились к ней охранники. И чем больше Освальд видел на её теле синяков, порезов и следов от инъекций, тем тяжелее ему становилось прятать свои слёзы от собственного чада. (– … Я ненавижу темноту не потому, что меня долгое время запирали в чулане или что-то подобное, – Триш стиснула зубы, как будто это было в силах избавить её от жгучих ударов под рёбра при одном воспоминании об этом. – … Всё начало происходить за несколько дней до того... как нас освободили. Никто не знает, что происходило во внешнем мире с официальной компанией хозяина Фермы в это время – только он становился всё более агрессивным открытым в своих действиях. Понятия не имею, с каких пор он превратился в педофила и насильника, и с какого момента стала привлекать его в этом плане... случилось то, что случилось. Авва ничего не знал. Он думал, что меня уводили на инъекции... Она замолчала и шумно вздохнула, крепко зажмурив глаза. На деле трудно было бы предположить, что произошло там, но после всего того, что Джотто услышал, самое худшее всплыло в его сознании моментально. Он не верил в это до того самого момента, пока не увидел её лицо, когда Триш подняла голову. – Не делай так, – тепло произнесла она, улыбаясь отчаянно и до слёз печально. – Мне хочется плакать, когда у тебя такое выражение лица. Её слёзы высохли давным-давно. Хотя, наверное, правильнее будет сказать, что на них у неё не было ни сил, ни времени, ни желания. Даже сейчас. Когда в душе зрела и наливалась силой вся обида и боль, копившаяся все те годы, что она провела в отчаянном страхе перед собой прежней и перед теми, кто мог открыть её тайны, хранившиеся глубоко-глубоко – на самом дне внутри души. От этого сердце болело так сильно, что хотелось свести счёты с жизнью. Много-много-много раз. – Это могло произойти с любым… В этом нет ничьей вины. Просто так вышло.) Сейчас, когда Триш думала об этом, она понимала – Освальд знал, что их в скором времени выпустят на свободу. Он узнал об этом за несколько недель до того, как на Ферму нагрянул отряд вооружённых до зубов агентов из неизвестной организации. (– Кто вас спас? Полиция? – Джотто придвинулся ближе к тому месту, где сидела Холмс. Девушка отрицательно качнула головой и с лёгкой полуулыбкой пальцем молча указала на гобелен, висевший на стене, позади Примо. Мужчина на мгновение обернулся и его глаза широко распахнулись от удивления. Получается, что их – Триш и Освальда – спасла… Вонгола? – Вонгола Ноно и его подчинённые сравняли Ферму с землёй и засыпали все её подземные лаборатории в тот же день, что освободили нас. К тому времени госпиталь, с которым этот исследовательский центр был связан, уже был уничтожен, а все причастные к этому делу лица схвачены: кого-то убили за попытку сопротивления, кто-то сдался добровольно и сел в тюрьму. Хозяин Фермы получил несколько пожизненных сроков: за насилие, киднеппинг, массовые убийства, торговлю органами и нелегальные опыты над людьми… Видел бы ты, сколько людей собралось у здания суда…) После публикации списков заключённых Фермы, сотни или даже тысячи убитых горем родственников и друзей тех, кто был похищен и умер напрасно, столпились у здания суда в день вынесения приговора. Они, словно единый живой организм, со слезами на глазах кричали, чтобы всех до единого, кто был причастен к смерти жертв чужой злобы и жажды денег, прилюдно казнили на главной улице города. (– Самое странное, что Глава Ковена даже пальцем не пошевелил, чтобы спасти хоть кого-то из моих братьев и сестёр ещё раньше, когда эти похищения по всему миру только-только начались. Я уверена, если бы он захотел, то найти нас ему бы не составило труда…. Но теперь кто мне может ответить? Ведьма тоскливо выдохнула и замолчала. Дальше рассказывать не имело смысла: Джотто уже знал о докторе Игнацио, а помимо этого никаких ранящих её саму тайн не существовало и в помине.) Тот кошмар закончился, оставив после себя руины: разрушенные жизни, реки слёз за бесцельно погибших, бесконечную вереницу вопросов без ответов, почти пять лет скандальных статей, телевизионных передач, книг и фильмов по мотивам реальной истории. И сотни пустых могил, для которых было возведено отдельное кладбище. (– … У меня есть причина, по которой я не могу остаться здесь, – голос Триш совсем охрип от того, что она, ещё будучи простуженной, так много говорила. – Даже если случится чудо и мне позволят жить в этом времени, разве ты можешь гарантировать мне, что дальнейшее развитие истории, начиная с этого поколения, не поменяется радикальным образом? Что, если эти перемены затронут меня и авву? Если погибнет ещё больше людей?.. Я не могу… Просто не хочу так рисковать. Напряжённое молчание со стороны Примо и его стиснутые до мерзкого скрежета зубы говорили сами за себя. Он в полной мере осознавал всё, что только что сказала ему Триш, задолго до этого момента. Но одно дело – думать, и совершенно другое – произносить вслух. Слышать такое от Холмс было неприятно и больно ранило. – И ты согласна? – он не хотел, чтобы прозвучало сухо, но вместо этого спросил жёстко и зло. – Согласна снова остаться одной ради будущего, которое может и вовсе не произойти? Налившееся почти свинцовой тяжестью, чернеющее грозовое небо пронзила, словно плеть, сияющая вспышка молнии. Будто сами небеса приняли своё окончательное решение вместе с Триш. Почти синхронно с раскатистым грохотом, прокатившимся по округе спустя мгновение после ветвящегося серебряного разряда, ведьма сдвинулась с места и, протянув обе руки к мужчине, медленно поцеловала его в губы. Не пылко и страстно. Но так, как целовали любимых. Любимых, с которыми прощались. Это соприкосновение губ забирало все слова, эмоции и порывы разом. Оно отнимало душу и давало другую взамен. Триш хотела оставить себе как можно больше воспоминаний об этом моменте, поэтому старалась запомнить всё до мельчайших деталей – будь то мимика или чувства, нашедшие своё отражение во взгляде, или же холодный декабрьский ветер и запах грозы вперемешку с ароматом надвигающегося дождя. – Это был последний раз, – глухо зашептала ведьма. – Теперь ты знаешь всё обо мне – нет причин быть как можно ближе. Я больше не тайна и не загадка. Он схватил её за руку и покачал головой, отрицая эти слова. – Нет, Триш, ты же не хочешь сказать, что… Она оттолкнула его прежде, чем Примо успел закончить свою фразу. – Мне жаль... Правда жаль, – это был первый раз, когда в её голосе отчётливо зазвенели настоящие слёзы. Триш обернулась в самый последний момент. Улыбнувшись болезненно, сквозь собственную горечь, которая топила душу в своём отчаянии, она сказала: – Загадай желание, когда я погасну… хорошо, Джотто? Едва мужчина смог коснуться её ладони, Холмс оттолкнулась обеими руками от подоконника и выпрыгнула из окна. Она исчезла в мерцающей серебристой дымке. Он сжал руку – ту, которой не смог удержать её – в кулак, и изо всех сил ударил по стене. – Твою мать, Триш, – отчаянно ругнулся Джотто от собственного бессилия. Не подозревая о том, что на другом конце города, в маленькой комнатке ателье модистки Аделины, ведьма бесшумно захлёбывалась слезами, сползая вниз по стене, закрыв заплаканное лицо руками. – Твою мать, Джотто, – всхлипнула она и сжала рубашку на груди с той стороны, где сердце разбивалось и разрывалось от боли. – Твою мать…)