В клетчатой рубашке

Солнце озаряло мое лицо, слепило глаза и показывало каждую черточку лица, каждую веснушку, блеск зеленых глаз. В парке еще никого не было, поэтому я мог здесь находиться без опаски, что меня кто-то увидит. Подняв ладонь, я начал водить ею так, чтобы солнце могло осветить каждый ее изгиб. На моих тонких белых губах появилась ухмылка, которая превратилась в улыбку. Белые зубы начали виднеться, а через несколько секунд послышался легкий смех. Не знаю, почему, но меня это радовало. Точно так же, как и рубашки в клетку. Одна из них как раз на мне. Клетка всегда казалось мне чем-то близким и мягким. Достав из рюкзака блокнот, я начал вырисовывать узоры. Холодный бодрящий утренний воздух проникал на каждый незакрытый участок тела. По спине пробежали мурашки, заставляя меня сесть ровно. Но мое блаженство было недолгим. Прошло буквально пять минут, и в метрах ста от себя я уловил голоса моих одноклассников-амбалов. Бежать было уже поздно — догонят. Я начал аккуратно убирать блокнот в сумку, но мою руку перехватила другая, более сильная. В общем-то, именно поэтому я не сопротивлялся, не пытался ее вырвать. Меня с силой бросили на асфальт, а сумку начали опустошать, вытрясая все на скамейку, на которой я сидел меньше минуты назад. На моих глазах оттуда начали вылетать ручки, карандаши, блокноты, зарисовки и работа, над которой я трудился недели две и сегодня должен был отдать учителю. Один из парней посмотрел на нее, усмехнулся и поднес к краю листа горящую зажигалку. Я успел выкрикнуть «нет», но мой слабый голос утонул в смехе мощных парней. Тот, что перехватил мою руку, улыбнулся, посмотрел мне в глаза и с силой ударил затылком об асфальт. В глазах помутнело, а на лице я почувствовал что-то теплое, даже горячее и невероятно легкое. С трудом и страхом я поднял руку, чтобы пощупать, что это. Это оказались паленые клочки моей работы. Я опрокинул голову на холодное серое полотно. «Нарисуешь еще раз, художничек» — услышал я и получил удар в лицо с ноги. Парни пошли дальше, но двое из них не упустили шанса и пнули меня носками туфлей в бока. По телу прошла легкая боль, а я просто остался лежать на холодном асфальте, не двигаясь. Кое-как доковыляв до школы, превозмогая боль и головокружение, я зашел в класс и сел на самую дальнюю парту. Никто здесь не принимал меня — ни ботаники, ни «крутые», ни те, которых никто не принимал. Вот, что значит изгой, над которым все еще и издеваются. Все. Даже учителя, иногда. Неожиданно, я почувствовал ком в горле, от которого глаза начали слезиться, а перед глазами все размывалось. Я, забыв сумку в классе, бросился в школьный туалет. Вбежав, я умылся, и мне, вроде, стало немного легче. В общем-то, выхода у меня нет, и все это приходится терпеть. Терплю же уже девять лет. А осталось всего-то ничего. В зеркале я увидел свое отражение: худощавое лицо, с сильно выделяющимися яркими зелеными глазами, выраженными скулами, огромным количеством веснушек на щеках, носу. Мои белые губы, как обычно, разодраны и поджаты. Глаза покраснели, и в них появилась злость, которую я выплеснул на умывальник, на который упирался худыми руками. Со всей своей небольшой силы я ударил по нему ладонью и отпрянул. Урод. И слабак. Потому что из глаз полились слезы, которые мне пришлось быстро умыть — прозвенел звонок, звавший меня на урок.