Глава 1 - Амарант
18 января 2016 г., 22:27
Примечания:
"Амарант" - безнадежность (язык цветов)
Ночи на Сицилии всегда теплые. Даже ранней весной, как сейчас, температура упрямо держится на плюс пятнадцати, а в воздухе витает легкий запах только начавшего цвести в саду Мастера миндаля. Запах цветов почти полностью окутал небольшой особняк, только в подвале которого была жизнь, слышалось размеренное дыхание двоих: темноволосого мужчины неопределенного возраста, которого равно можно было принять за моложавого старца или чуть старше выглядящего юношу, и подростка — нескладного, высокого, с острыми плечами, кем-то заботливо накрытыми мантией. Оба черноволосые, с одинаково завязанными волосами, наверное, их можно было принять за близких родственников — настолько они были похожи, даже с одинаково забинтованными пальцами и кое-где проступившими пятнами от реагентов и целебных мазей. Зельевары, что с них взять? Так и уснули за рабочим столом поверх записей и зарисовок…
Но эта история начинается немного раньше, примерно за год до первого цветения миндального дерева, и совсем не в Сицилии, а где-то в Шотландии, ставшей домом одного старого замка — Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс…
Как одно заклинание перевернет жизнь подростка? Оно просто совершенно случайно раскрывает предательство единственного человека, которого считал другом. А всего-то и нужно было попросить у слепого в своей привязанности Северуса «отредактированный» учебник Зельеварения с придуманными самостоятельно рецептами и… заклинаниями. Такими как тот самый «левикорпус», по-гриффиндорски недальновидно раскрывший все то, что Лили делала за спиной Снейпа: и общение с мародерами, и тесную дружбу с Джеймсом, вот даже учебником поделилась.
Сожаления из-за брошенного с презрением «грязнокровка» не было совершенно — Северус не хаффлпаффец с их мягкосердечием и всепрощением, не безрассудный гриффиндорец. Он — Слизеринец, а его доверие — вещь хрупкая. Только сердцу, будто разбившемуся на мириады осколков, не так просто. Оно сегодня в одночасье потеряло единственного близкого человека.
Отвратительный день, ужасный месяц СОВ, подошедший к концу, и просто омерзительный год.
Продержаться еще четыре дня, избегая всяческой компании людей в самых дальних уголках кабинетов, за скрытыми в тени стеллажами библиотеки, поближе к выходу из Большого Зала… Где угодно, лишь бы не видеть гриффиндорцев и не показывать слабости перед слизеринцами, иначе съедят в своем же серпентарии, гадюки.
Легкий взгляд Северуса, полный презрения и отвращения ко всем здесь находящимся, за последним ужином поймал лишь выпускник этого года — Люциус Малфой, сидящий по другую сторону стола, и понимающе усмехнулся сквозь завесу платиновых волос. Он предупреждал, что с гриффиндорцами дела ведутся только в присутствии адвоката и Непреложного обета.
Друг о друге эти двое были наслышаны многим больше, чем о других учениках, не единожды одного приводили в пример другому, разжигая азарт неравного соперничества: пятикурсник, полукровка, почти нищий, но гениальный в Зельеварении и Чарах, ему пророчили раннюю степень Мастерства, и семикурсник, аристократ, чистокровный Малфой, в вечном возвышении над обыкновенной массой учеников, будто стоящий на горе золота и влияния своей семьи, лучший на своем курсе в Чарах, Зельях и Арифмантике. И если на людях эта вражда была исключительно на уровне предметов, где каждый стремился доказать свою компетентность преподавателю, то за дверями Выручай-комнаты это было противостояние двух темных магов, оттачивающих свое искусство двумя разными способами и идущих к цели двумя разными путями. Люциус пользовался семейными хрониками, знаниями отца и матери, родовой библиотекой и множественными связями как внутри Англии, так и за ее пределами. Северус черпал знания из более доступных книг и великолепно преуспел в тонкой науке — аналитике, собирая из обрывков и пустот единое целое.
Изобретение «сектумсемпры» одновременно приятно и болезненно поразило Малфоя, но вместе с этим стало началом приятельских отношений, основанных на соперничестве и стремлении совместными усилиями добиться чего-то более сильного, чем та защита и нападение, что преподавались им в дуэльном клубе. Да и темную магию, коей интересовались в равной степени оба, им не преподавали.
Малфоям всегда выгодно держать рядом сильных людей, а силу и мастерство Северуса оспаривать с рассеченной грудью или будучи подвешенным под потолком было невозможно. Пусть и не дружба, пусть и не нужны были друг другу в полной мере Малфой и Снейп, все равно каждый мог признать, что это достаточно выгодное сотрудничество, закончившееся как раз сегодня, в последний вечер выпускников, где каждый праздновал окончание выматывающего месяца экзаменов.
Уже сидя в купе «Хогвартс-Экспресса» и запершись от всего мира несколькими не самыми светлыми заклятиями, Северус перебирал вещи и подсчитывал деньги — не слишком большое наследство, сбереженное Эйлин от Тобиаса. Абсолютно серьезно он намеревался снять квартиру где-нибудь в маггловской части города, подальше от отца и дома, где умерла мама, подальше от соседей-Эвансов… Подальше от всего недружелюбного и лживого мира.
Выходит, кроме безликого могильного камня на волшебном кладбище Коукворта он никому не нужен?
Могила матери стала первым местом, куда отправился брошенный всеми подросток. Хотя и поздняя ночь — не самое лучшее время гулять по кладбищу, но кто сунется к высокой сутулой и тощей фигуре, замотанной в черную бесформенную мантию?
Опустившись на колени перед серым камнем, Северус осторожно стер с него пыль, грустно улыбаясь.
— Здравствуй, Мама… — юный зельевар тяжело вздохнул, проводя по лицу ладонями. Непрошенные слёзы подступали к горлу, но проявлять слабость, даже сейчас, даже здесь, нельзя. Он сильный, он — слизеринец.
— Ты ведь помнишь Эвансов, мам? У них две дочери: одна чуть старше — Петунья, а вторая — Лили, моя ровесница. Она маглорожденная ведьма, сильная и красивая. Я много о ней говорил, она видела во мне хорошее, и рядом с ней я мог быть самим собой, но… Моргана, почему я тебя не слышал? — обессиленно привалившись к надгробному камню, Северус обхватил колени руками, по-детски отстранившись от всего мира. — Ты ведь говорила! Говорила, что она слишком добрая, чтобы дорожить дружбой только лишь со мной — буквально нищим заморышем с враждебного факультета. Ты мне говорила, а я все верил, что могу кому-то быть лучшим другом! Даже в то, что в зельеварении едва ли не гениален, верил, письмо этому Медичи с ответами на идиотские вопросы и расчетами в том журнале настрочил… Самонадеянный идиот! Будто ему есть до меня дело, как и всему этому миру. Наверняка моё письмо в одной кучке пепла с ещё сотней других таких же, — Северус вздохнул, откинувшись спиной на камень. Все, далее падать было некуда. Шестнадцатилетний подросток, изливающий свою душу и степень своего угнетения бездушному камню на могиле единственного, кто в этом мире никогда не строил для него иллюзий, искренне любя его и делая его жизнь лучше даже без лжи. Мама была прекрасным человеком, но никто этого не замечал за тяжёлым взглядом и бледной внешностью.
— И за что тебе Тобиас в мужья попался? — юноша вздохнул, ласково погладив ледяной камень, будто мог он передать матери ту любовь, что испытывал к ней подросток, — а то глупое письмо…
***
Это был экзамен по зельям. Один из первых. Идеальное начало периода сдачи экзаменов. Ожидаемое «Превосходно» кружило голову и заставляло буквально чувствовать разлившееся по венам, искрящее пузырьками волнения и бурлящее воодушевлением ощущение победы. Лучший на факультете. Лучший на курсе и за последний год. Ах, как туманило голову это чувство своего превосходства! Буквально влетев в библиотеку, чуть не расцеловав мадам Пинс, неодобрительно покачавшую головой на такой совсем не подходящий замкнутому Северусу поступок, он собрал со стола ежемесячные журналы по зельеварению, заботливо выписываемые библиотекой для ограниченного круга учеников и преподавателей. С каждой страницей, с каждой статьёй внутри вскипало счастье: новые открытия и разработки, колдомедики начали использовать зелье, только прошедшее испытание, и смогли спасти семью, пострадавшую от расщепления при переносе неисправным камином… Но одна статья заставила буквально затаить дыхание, вчитываться в ровные строки и ловить каждое слово, напечатанное на развороте: слишком именит был зельевар, слишком редко он давал интервью даже международным изданиям, предпочитая, по слухам, любой прессе спокойствие кипящего котла или бегущие символы расчётов. М. Медичи был известен любому, кто увлекался углубленным зельеварением, для обывателей его имя ничего не значило лишь потому, что все его разработки были тончайшим искусством. Он открыл несколько законов, буквально противоречащих общепринятым и открывающих совсем другие свойства элементарных ингредиентов. И сейчас он давал интервью, рассказывал о своих последних разработках — на последней конвенции магов был представлен проект экспериментального зелья, но оно, по теории, выдвинутой Медичи, состояло из ингредиентов, которые реагировали друг с другом при весьма жёстких и иногда совершенно разных условиях, а малейшее их изменение приводило к непредвиденным реакциям. Среди ровных строк описания мелькнул, завершая статью, вопрос, при прочтении которого глаза Снейпа полыхнули дьявольским огнём учёного-экспериментатора, а в руках, отбросивших газеты, запорхало над пергаментом перо, выводя одному Северусу известные формулы. Гениальный Мастер искал ответы на свои же вычисления, искал теории и предположения о свойствах экспериментального проекта, искал абсолютно новые взгляды, смотрящие на инновации под иными углами. Но, увлеченный своим гением, Северус увидел только этот вопрос и, бросив все своё внимание на расчёты, не заметил скромной приписки — последнего вопроса интервьюера и ответ на него: «Последний отрывок интервью: — Синьор Медичи, скажите, всех наших читателей интересует: планируете ли Вы передавать знания, взяв учеников, воспитывая новых Мастеров-Зельеваров? — Думаю, да, и эта статья, возможно, мне в этом поможет. Я не хочу брать „пустышек“, мне нужны такие же, как и я… — Гении? — Экспериментаторы. Новаторы. Те, кого не испугать громкими именами и авантюрными рецептурами». Энтузиазм горел жарким пламенем внутри до поздней ночи и угас лишь с рассветом, когда небольшая сова несла навстречу встающему солнцу небольшую коробку едва ли не тяжелее её самой, а Северус спал и даже во сне сжимал исписанные бумаги — черновики вычислений, упорхнувших в рассвет с одной единственной подписью: «М.Медичи. Экспериментальные расчёты. От Принца-полукровки».***
— …Вот и вся история, мам. Теперь видишь, какой дурак твой сын? — насмехаясь над собственными поступками, Северус улыбался, вглядываясь в затянутое тучами небо над Кроуквортом. Вдруг меж деревьев сверкнули крылья гигантской птицы — черного ворона. Не редкие гости на кладбище. Но ворон, вопреки ожиданиям, не сел на дерево, зорко смотря, нет ли где свежей могилы с только вскопанными червями, а сел на надгробие, находящееся чуть дальше от того места, где на земле, настороженно вглядываясь в умные глаза птицы, расположился юный зельевар. Не может такой ворон быть почтовым. Не может же? И будто в ответ на мысли Снейпа птица спланирована с камня, приземляясь около него и протягивая лапу с внушительными когтями и привязанным к лапе конвертом, на тонкой бумаге которого острым почерком были выведены слова, а запечатывал его оттиск с двумя пересекающимися буквами «М» на фоне котла. Сердце, кажется, остановилось и совершенно не желало восстанавливать нормальный ритм своего биения. Отвязав письмо, перехваченное зелёной лентой, Северус понял, что нормальный пульс ему уже ничто не вернет. «Принцу-полукровке. От М.Медичи» — Мама, я явно унаследовал мозги отца… Зачем я только писал ему? — Северус зажмурился, сжав пальцами виски, и не глядя закинул письмо в сумку, будто надеясь на чудесное испарение конверта. Худая фигура, с трудом тянувшая тяжёлый сундук, исчезла за светом фонарей, направляясь в неприметный тупик, затерянный в подворотнях города, где никому не было дела до высокого нескладного юноши, которого, возможно, жёстко вернул на надлежащее место в строчках ответного письма тот, кто был для всего мира зельеваров и для одного подростка кумиром. Но только возможно, и утвердиться в этом унизительным факте было страшно, а потому нераспечатанный конверт так и лежал в сумке, храня написанное за плотной бумагой и рельефной печатью.
