Читая между строк, или История одного письма

      

Шотландия, Школа Чародейства и Волшебства Хогвартс 1 сентября нового учебного года

Хогвартс медленно закипал подобно тому, как котел зельевара закипает на медленном огне. В этот «котел» сыпались ингредиенты, раз за разом заполняя его, но в этот момент, кажется, ингредиент пришелся не по зелью… За долгую историю Школы Чародейства и Волшебства она переживала многое: войны, смерти, боль и страдания, счастье и удовольствие, годы тишины и годы бурь. В этих стенах ковались судьбы великих чародеев, будь то артефактор, политик или аврор. Но за в последние несколько десятков лет, что приходились на современную историю, смертей в ее стенах было не так много, и последнюю связывают обыватели попеременно то с Хагридом, то с Волдемортом. Поэтому самоубийство ученика почти сразу после возвращения из Хогвартса резко контрастировало с привычной жизнью Школы. Никто не говорил об этом в открытую, но на вечере первого сентября, перед тем как первокурсников запустили на распределение, когда Дамблдор, сжав губы, без подробностей пересказывал молчавшим ученикам то, что произошло со студентом-выпускником пятого курса, все, кто знал Северуса, невольно косились на стол Гриффидора. Непонятно для однокурсников, но Нарцисса задумчиво рассматривала стушевавшихся Мародеров, словно в голове отсчитывались тысячи идей глухим метрономом… — Цисс? — отвлек кузину Регулус, вопросительно подняв взгляд от тонкой книжки с конспектами прошлого года. — Все в порядке, просто… предчувствие. Не волнуйся. Тихо кивнув, юноша вновь вернулся к конспектам, не особо вслушиваясь в речь директора — ему не было никакого дела до тех, кто уже мертв, а по трансфигурации входной контроль назначен на завтра… Одна девушка за столом Гриффиндора, замерев, тоже не слышала ни слова из наверняка возвышенной и сочувствующей речи Дамблдора, но лишь потому, что узнала все одной из первых. И о заклинании забвения, наложенном на полумертвого от алкоголя Тобиаса Снейпа, и об Аврорах, что опрашивали соседей — ее тоже — и потом гонялись за Северусом по Коукворту… и об Адском пламени, что плясало долгие минуты на окраине, очертив мемориальный круг самоубийце. Слезы выплаканы, и за столом факультета сейчас сидела надломленная кукла, гипнотизирующая взглядом полупустой стакан с водой. Рядом звенел от напряжения воздух между Сириусом, сжавшим руки до белых пальцев, Джеймсом, что не проронил ни звука, и Ремусом, спрятавшемся от всего мира, ссутулив плечи и закрыв лицо руками. Питер словно бы и не осознавал того, что происходит, затравленно переводил взгляд с друзей на девушку, затем на директора и вновь по кругу. — …Я надеюсь, что у каждого найдется причина задуматься над этой ситуацией и вынести для себя урок. Помните, что в Хогвартсе все найдут помощь и поддержку! — стекла сверкнули, отразив неровное пламя дрожащих свечей, и двери в зал распахнулись, являя замершему Большому Залу столпившихся первокурсников. Их праздник портить никто не хотел, а потому старосты улыбались, Шляпа повторяла свое ежегодное приветствие, ученики аплодировали, когда к ним приходили новенькие, и первокурсники стеснительно ютились у края, боясь приблизиться к старшим ученикам. Шестой курс Слизерина молча оставил одно место между ними и ныне седьмым курсом. Тарелка на этом месте во время празднования осталась пуста, как и стакан. Никто не притронулся к лежащим рядом столовым приборам, и лишь к концу, когда последний факультет — Гриффиндор — уводил первокурсников в башню, когда все тарелки исчезли, эта осталась на пустом столе с небрежно брошенной на чистую поверхность лилией неестественно яркого солнечно-оранжевого цвета. — Человек не выбирает, кем ему родиться, Минерва. — Но дети проводят в школе большую часть года! Ты, Альбус, не можешь снимать с себя и с нас ответственность за то, что мы — именно мы! — не уследили за психологическим состоянием ученика! — Все виноваты, что уж. Все. На конфликты всегда мало внимания обращали и вы, и я, вроде как подростки сами разберутся, и вот результат нашего попустительства! — Слизнорт покачал головой, забирая в немного дрожащие руки чашку с чаем. — Я, конечно же, не вправе обвинять мистера Поттера, а с ним вместе и мистеров Блэка и Люпина, но давайте будем разумными магами… — Пожалуй, Гораций, ты прав… Хогвартс погрузился в уютный предучебный сон, взволнованный летними пожарами.

***

Глядя на двух подростков, привыкающих к изменившимся отношениям, Мастер плохо сдерживал улыбку и тихие беззлобные насмешки, постоянно возникающие. Возможно, не находись Люциус Малфой в его доме всю ночь и утро, не так заметны были бы все изменения, и не было бы ни подколов, ни улыбок, а так… Первый поцелуй плавно перетек в первый вечер, проведенный вдвоем за книгами — Мастер достал учебники за шестой курс по программам английской и итальянской магических школ. Следующий вечер сменился ночью, ночь — утром, когда он, выйдя на террасу, обнаружил двух мальчишек, закутавшихся в два больших пледа на плетеном диване. В расслабленных руках Северуса была книга, вроде бы, маггловская, и не составляло большого труда догадаться, что ее он читал вслух, пока Люциус занимался заполнением бумаг, лежащих стопкой в складках пледа. Верно, выпали из расслабившихся рук скованного сном юного Лорда. Одна ночь потянула за собой вторую, третью… и Маркеллино невольно признавал, что уже давно не чувствовал себя настолько живым, гоняя самоуверенных подростков вроде бы простейшими заклинаниями, проигрывая более изощренному стратегу-Люциусу в шахматы, разливая терпкий каркаде по утрам не на две, а на три чашки. Хоть и спали юноши в разных комнатах (из-за чего пришлось пожертвовать стихийной кладовой, в которую отправлялись все ненужные или просто забытые там вещи), но покоя от них не было даже в это, казалось, спокойное время суток… Мастер, перевернувшись на другой бок, приоткрыл глаза, сонно обводя взглядом темную комнату — только звезды было видно сквозь незакрытое окно… легкие шаги, прокравшиеся вдоль двери по коридору, чуть слышный через неплотно прикрытую дверь шепот и неверные тени от дрожащей свечи. Северус отчитывал Малфоя за неподобающее отношение, за потерю всякого разума, за безрассудство и самоубийственную глупость, кою он проявлял, вечер за вечером приходя на Пеллегрино. В общем-то, за все, что, так или иначе, было частью Люциуса… «Не июль за окном, Север! Заберите одеяло и, если неймется, уйдите в гостиную. Хватит на улице ночи проводить» Ответом был тихий шепот юного легилимента: «Хорошо…» «Доброй ночи, неугомонные» «Доброй, Мастер» — Хватит греметь посудой! — пройдя в гостиную, Северус выразительно фыркнул, препарируя блондина взглядом. Тот, впрочем, мало обращал на это внимания, балансируя на двух ножках стула, пока доставал необходимое: фарфоровую шкатулку с зеленым чаем, — самоубийца морганов, слезь. — Волнуешься? — хитрый прищур светлых глаз был ответом Северусу, и Лорд мягко отлевитировал шкатулку вниз, немного сместив центр тяжести. Стул беззвучно опустился на пол, столь же бесшумно вниз спрыгнул Люциус, оказавшись в полушаге от упрямо вздернувшего подбородок Снейпа. — У тебя, что бы ты помнил, завтра на утро назначена встреча в министерстве с Ноттами, о которой ты не мог молчать вот уже три дня. Так что пей свой чай и пошел прочь в комнату. Чайник уже тихо вскипел, разлил горячую воду по двум чашкам и опустился на свое законное место в углу тумбы. По комнате, дразня чувствительные рецепторы, распространился терпкий запах лимона, лайма и — неуловимо — мяты. Все еще молча Люциус потянул зельевару чашку. Все еще молча накрыл его ладонь своей — они так и не привыкли к прикосновениям друг друга, и тот поцелуй на границе щитов все еще остался единственным… до этой ночи. — Спокойных снов, — чуть хриплым голосом шепнул в губы зельевара Люциус, отстранившись от него лишь спустя пару минут. Под ребрами билось сердце, а Северус, машинально отставив чашку, впился узловатыми пальцами в плечо Малфоя, то ли стремясь оттолкнуть, то ли прижать ближе. Даже он сам не смог бы ответить точно. Малфой был разрушительной стихией, сметал все, что не было по нраву его аристократичной натуре и сложенному из традиций Рода восприятию прекрасного, не щадил стены, что с трудом возвел Снейп. Хуже всего возможного, что и Северус начал задумываться — а нужны ли ему эти стены? День за днем его уверенность в своих щитах таяла, и все дальше пробирался Малфой, но началось это, как понимал сейчас Северус, прижимая к горящим губам ледяные пальцы, еще в Хогвартсе, когда самоуверенный четверокурсник смог впервые заглянуть в глаза кобре, связанной человеческим телом. Сейчас же от стен остался низкий кустарник, преодолеть который Малфою было невозможно, пока закрыта одна единственная калитка. Пока она закрыта, все еще в порядке, и Пеллегрино остается нерушимой твердью дома, и не нужно сбегать от себя и прошлого, можно остаться на кухне, с чашкой чая в руках… — Спокойной ночи… — тихий шепот в опустевшей кухне. …с чашкой чая в руках и настежь распахнутой калиткой, которую Люциус не хотел рушить, но открыл, не навредив, только лишь подобрав ключ.

***

«Я столько лет не писал тебе писем — ужасное недопущение. Не знаю, куда занесла тебя судьба на этот раз, но если будешь близ мыса Пелегринно, то мои двери всегда для тебя открыты, как и десятилетия назад. Я и забыл, как много способны изменить письма, Tesoro*, мы ведь столь редко писали их друг другу, предпочитая личные встречи в магическом заповеднике, что сейчас мне трудно подобрать слова. Мне напомнили, как много самой важной магии заключено в обыкновенных письмах, двое молодых магов. Они британцы, кстати. Мне на вас везет. Знаешь… они поразительно живые, эти мальчишки, и немного похожи на нас с тобой, с тем же неспокойствием в душах. И с теми же сложностями в словах и в поступках…» — Он не меняется, Домино, — тонкие пальцы, покрытые сеткой мелких шрамов, гладят нахохлившуюся птицу по макушке, расправляя чуть взъерошенные перья. Сентябрьская погода радовала мрачными тучами, что поделать, — все такой же любитель начинать издалека? Ворон только взмахивает крыльями, поднимая в воздух сноп мелких капель. «…помню, ты не любишь долгих расшаркиваний и прочего, поэтому. Я виноват в том, что в двадцатых годах позволил себе сомневаться в твоих силах и возможностях перед той злополучной поездкой в Нью-Йорк, а в результате стал причиной нашего разрыва. Я без меры соскучился. Приезжай, если тебе захочется. С надеждой, Маркеллино Медичи. p.s. Мерлином заклинаю, не подкармливай Домино, он окружен заботой и вниманием, честно» — Заботой со стороны теперь уже трех людей, склонных увлекаться на целые сутки? — мужчина отложил письмо, присаживаясь в кресло, и протянул птице небольшое печенье, отложив узкий порт-ключ, вложенный в письмо. Но лишь на время. — И почему мне в это совершенно не верится… Ответом было лишь философское похрустывание печенья в клюве. «Нам понадобилось пятьдесят лет. Тебе — чтобы признать это, мне — чтобы перестать нести обиды. И я буду через два дня. С ожиданием, Ньют Саламандер. p.s. Домино на этот счет иного мнения»