А лента-то, все вьется...

      Тсуна сидит на корточках в самом дальнем углу комнаты. Он методично покачивается вперед-назад, что-то беззвучно шепчет. Неотрывно смотрит на свои маленькие ладошки. На ребре ладони — наклеенный небрежно пластырь, тонкие шрамики пересекают кожу, замысловатым рисунком оплетают пальцы. Кожа довольно бледная, кое-где можно заметить тонкие царапины, да уже светлеющие синяки. Глаза широко распахнуты, но, кажется, будто его взгляд устремлен в никуда. Странно видеть в таком состоянии ребенка. Но воспитатели довольны. Не орет, не истерит, не шумит. А то, что ведет себя странно… ну, по крайней мере не начал в таком юном возрасте курить, воруя сигареты, да матом не орет, как некоторые отличившиеся.       Приют — далеко не рай, что бы там не рассказывали. Не ад тоже, но этот маленький факт частенько опускают. А так… жить можно.       Комната довольно старая, обшарпанная, но в ней скрупулезно создавали уют, развешивая по стенам яркие рисунки детей, кривоватые изделия, дешевые безделушки, и вязаные платочки. Получилось аляповато, и даже почему-то мрачно. Но он привык. Он вообще ко многому привык, за эту страшную неделю. Он все еще очень-очень хочет, чтобы пришла мама и увела его из этого странного, пугающего своей непривычностью места. Но мама не придет. Это он почему-то знает точно.       Хорошо хоть дети перестали к нему лезть, пытаясь то ли вытащить в игру, то ли зацепить побольнее, обидеть. Тсуна не видит особой разницы. Они шумные, толкаются и дерутся. Он к такому не привык.       Скрипит старое кресло — это встала воспитательница. Шумят дети, играя. Кто-то рисует, кто-то собирает башню из кучи разноцветного конструктора. Наборы, к сожалению, явно брались разные, так что детальки часто друг к другу не подходят. Дети злятся. Ругаются. Ломают конструктор. Воспитатель кричит, и запрещает приближаться к игрушке. На сегодня.       На следующий день о запрете наверняка и не вспомнят, а быть может даже к концу этого вечера забудут. И опять кто-то наступит на детальку, ломая ее, разрушит чье-то строение, отберет отобранный лично для себя конструктор, и поругается из-за него с лучшим другом. А воспитательница вновь будет кричать и злиться.       Вот только самому Еши до этого нет абсолютно никакого дела. Он, словно заколдованный, зачарованно смотрит на свои, сложенные «лодочкой» руки. Напевает, шевелит губами. Жаль, что услышать это невозможно. Уже невозможно.       Мальчик говорил первые пару дней, но потом, внезапно, замолчал. Как раз после второго визита к психологу, когда та попыталась объяснить ему, что «родители уехали, и пока придется пожить в одном хорошем месте. Там много детей твоего возраста, и ты, наверняка, найдешь себе много друзей.» Тсуна и попытался найти. Поначалу. А потом бросил эту затею, молчаливо отдаляясь, замыкаясь в себе, уходя на задний план. Слишком уж те были напористыми. Пугали.       Между сложенных ладошек горит пламя. Яркий, живой, подвижный огонек. Он ласкает пальцы, скользит по рукам, обвивает предплечья, превращаясь в длинную, красивую ленту. Он теплый, и вот ни капельки не страшный. Совсем-совсем.       Он появился почти сразу после того странного события. Они с мамой и папой ехали в машине, и все было как всегда. Неспешный диалог, обсуждение покупок, улыбчивая мама, обещание купить ему конфет…, а потом удар. Машину перевернуло несколько раз, протащило по асфальту, вмяло в стену одного из домов. Он был пристегнут, и сидел сзади. Отделался ушибами, царапинами, синяками, парой ожогов, и «испугом». А родители… Больше он их не видел. Из больницы его сразу привели сюда.       Тогда примерно и появился этот огонек. Его друг. Он спасал его, он единственный его поддерживал и понимал. Он, и никто другой. Его лучший, пускай и такой страшный по ночам, огонек.       Тсуна улыбается и продолжает неторопливо покачиваться, рассматривая это чудо. Вот так. Медленно. Вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед…       Психолог назвала его огонек каким-то заковыристым словом, и озабоченно сведя брови, потащила его на осмотр. Попыталась заставить заполнить какие-то тесты. Прописать таблетки.       Больше он ей о нем не рассказывал. Он больше вообще не о чем ни говорил.       А его огонек хороший, родной, близкий. Тем более, что сейчас утро, и ни один монстр, конечно, не станет нападать утром. А ночью он может его и потерпеть. Он вообще много чего может потерпеть, за такое тепло, которое он ему дарит.       Огонек… Огонек — Уголек. Уголек — Пламя. Пламя — Искра. Искра — Огонек.       Хиих, красиво. Он красивый. Не то, что сам Тсуна…       Худой, бледный, растрепанный, с нелепо торчащими коленками-локтями. Воспитательница сказала, что его никогда не заберут. Тсуна не верит. Не хочет верить. Начинает верить.       Нет, она не говорила это прямо. Бросила мимоходом, обращаясь к поварихе. А он проходил мимо. И отчаянно потом старался не реветь, чтоб не выдать своего укрытия.       Он теперь почему-то всегда был голодным. А пара мальчишек, с которыми у них были ровные отношения, подсказали, как можно стащить немного еды на кухне. Он с ними почти не общался, но, зато, гарантированно не выдавал их тайн. Тут это почему-то ценили больше, чем дружбу.       Скрип двери оглушающе режет виски. Ненормально громкий в этом шуме. Слишком тихий, в наставшей внезапно тишине. Посетитель? Одного из них, из тех детей, заберут?       «Это было бы замечательно», — думает Тсуна, мимоходом цепляя взглядом вошедшего мужчину. Черные волосы и холодные глаза. Такой же, как и другие. Подобные люди часто приходят сюда. И уходят, забрав кого-то. Наверное, это хорошо.       — Дети, познакомьтесь. Это Хибари Кёя, и он будет тут какое-то время. Ведите себя хорошо, и не мешайте ему.       Тсуну передергивает от фальшивой улыбки женщины. Он отворачивается, даже не став более подробно рассматривать вошедшего. Зачем? Его все равно никто не заберет. Мальчишка переводит взгляд обратно на руки. Складывает, уже привычно, ладони «лодочкой».       Вот только огонек-то уже погас…       Савада разочарованно вздыхает и притягивает к себе поближе чистый лист бумаги. Рисует он не особо хорошо, но это здорово ускоряет движение времени. Звонко щелкают настенные часы. Очень хочется кушать. Снова.