Сознание боится пустоты.

Дождь в тутовой роще шумит… На земле едва шевелится Больной шелковичный червь.

Чикаго находится прямо на побережье Мичигана. Иногда с утра дует холодный ветер со стороны озера, напоминающий бриз у берега северного моря. В такие моменты половина неба окрашивается в бледный коралл, отвечая просыпающемуся солнцу. Город начинал активное действия уже с мичиганским ветром, и вставать рано было долгом успешной жизни в городе постоянного движения. Кто-то считал Чикаго городом молодых, но обычно такие люди не высовывают носа дальше центральной улицы. Том Хиддлстон проснулся без четырех минуть шесть. Он любил спать обнаженным; для этого он заплатил немалое количество денег, чтобы в его квартире всегда был тончайше отрегулированный климат. Специально подобранная конфигурация оконных стекол, чтобы впускать не слишком много насыщенного солнечного света. К этому времени повар заканчивает последние штрихи к изысканному завтраку. Том потягивается, словно кот. Легкое одеяло слегка округляется над утренней эрекцией. В ранние часы у него всегда приятное расположение духа, как у игрока перед захватывающей партией в покер. Скоро наступит решающий пункт его плана. Том несколько раз одергивал себя, спрашивая, то ли он делает, чтобы достичь идеи. Стоило ли столько трудов захват в душевный плен лишь одного человека? Вспомнив мускулистые плечи Хемсворта и безликий лед его голубых глаз, он отогнал эти мысли. Оно того стоило. Черт возьми, еще как. Достаточно было просто увидеть его маленькую фотографию, торчащую из края его медицинской карты, чтобы сделать его целью великой охоты. Весь его вид растерянной невинности манил, словно сладкий цветочный нектар. Может ли такой, как Хиддлстон чувствовать? Безусловно, да. Но это чувство низменно, прожжено и порочно, как и он сам. Том во время учебы в университете часто читал об обобщенных отличительных чертах убийц. Многочасовые работы известных психиатров теперь служили наставлением желторотым студентам, каким Хиддлстон не был никогда. Убийцы часто самовлюблены, убеждены в своей гениальности и неповторимости. Они любят зрителей и слушателей. Им доставляет удовольствие снова и снова вспоминать свои шалости и игры. Они с величайшим удовольствием описывают свои похождения и труды, обвиняют скорее жертв, чем себя. На деле они обычно глупы и предубеждены, они до последнего верят в свою безнаказанность. Идеальный портрет убийцы был такой, что это был обычный гражданин, скорее бедный, чем богатый, самоуверенный и серый, как мышь. Порой очаровательно странный, но чаще обыкновенный, что хотелось выдумать для них эталон «шаблонности». Но доктор верил, что существует и описание идеальной жертвы. Возможно, ею для доктора являлся Крис Хемсворт. Он напоминал малозарабатывающих моделей нижнего белья. Весь его облик говорил о цепком уме и не уступающему ему теле. Он захватил разум доктора, являясь обыкновенной деревенщиной и заурядностью. Он ничего не сделал, чтобы привлечь к себе внимание, но был притягателен, как чертова сказка. Самая прекрасная часть игры была в том, что доктор не запрещал куклам искать кукловода. Жертвы всегда могли беспрепятственно выходить на его след и даже попытаться избавиться от его уз. Пока никто даже не пытался понять, что что-то движется не так. Кроме Марка Педжета. Это напомнило Тому о кое-каком деле. Он сделал телефонный звонок. - Это Бен Мюррей. Майские дожди… Как моря огни, блестят… Стражи фонари. У меня есть задание. Ты сейчас поедешь по адресу Гвинор-авеню, комплекс «Маттерхорн», квартира семьдесят девять. Скажи, если тебе ясно. Хорошо. Поедешь, и узнаешь о вчерашних событиях у соседей или уборщиков. Затем позвонишь мне на личный номер с телефонного аппарата на улице и сообщишь обо всем. После этого ты поедешь домой, выйдешь из часовни и ничего не вспомнишь о событиях, которые были после моего звонка. Понятно? Дождавшись утвердительного ответа, он положил трубку. В его доме было все, чтобы работать и тут: широкий кабинет со специальной мебелью, мраморный пол, словно в его кабинете, аппаратура для «вербовки». Том словно благородный олень прошел через кабинет, позаботившись о том, чтобы накинуть на себя шелковый халат синего цвета с черными вставками на плечах. Его расположение духа было приподнято в сравнении с обычным. Жена повара, сервировавшая стол, сделала замечание по этому поводу. - Сэр, сегодня необычный день? – она была не худая, но ловко умудрялась перемещаться между столом и лифтом с кухни. - Возможно. А ты как думаешь, Сесилия? - Вы кажитесь счастливым. - Ты чертовски права, пташка. Я становлюсь счастлив, когда мне интересно жить. Жена повара Сесилия, которая была судомойкой и горничной, привыкла к эксцентричным репликам работодателя, и обычно в такие моменты ничего не отвечала. - Сегодня хорошая погода, кажется, зима будет теплой. - Возможно. Но растаявший снег принесет много неприятностей. На завтрак подали печеную утку в грушевом варенье, ликерное желе с кусочками авокадо, мятный чай и круасаны с начинкой из маринованной тыквы. Доктор почти не прикоснулся к еде, словно его тело желало иной пищи. Его игривое настроение призывало его скорее разобраться в передвижениях пациента и понять, что же такого он предпринял, когда узнал о совершенной замкнутости лучшего друга. А может быть, Марк убил себя? Тогда Крис, скорее всего, сломлен и нуждается в надежной поддержке. Во всяком случае, Том узнает о событиях, когда посланный им человек позвонит ему. Уже было почти семь, и доктор должен был отправиться на работу, чтобы подготовиться к приему пациентов. Как бы не звучало странно, Том Хиддлстон был известным психиатром и ставил эксперименты далеко не на всех клиентах. У него было несколько денежных мешков. В основном это страдающие жены бизнесменов, которые рассчитывают на то, что источник их проблем в окружающем мире, не догадываясь, что проблемами они являются сами. Такие женщины обращались к доктору почти каждый день, и их истории были похожи одна на другую. Том мог бы за них перечислить, и, смотря на разинутый рот, пожелать сдохнуть, ибо такая нерациональная трата материальных ресурсов оскорбляло его спокойствие. Какого с ними жить? Хиддлстон еле терпит до окончания сеанса, конечно, учтиво улыбаясь, и задавая участливые вопросы. Но ведь с ними кто-то живет! Оплачивает их счета и возит в автомобиле. Доктор бы давно нашел канаву поглубже и скинул бы туда задушенное подобное недоразумение. Первая в его расписании значилась миссис Кентербери, жена главы тканевой фабрики и сети торговых пунктов, которые успешно продавали товар уже в течение полувека. Естественно, что миссис Кентербери была моложе мужа на два десятка лет и имела славу последней шлюхи. Том пытался не думать о количестве членов, которые побывали у нее в руках, когда здоровался с ней, пожимая розовую ладонь. У нее был сеанс раз в неделю, и она каждый раз находила причину продлевать двухчасовую терапию новыми подробностями своих психологических недугов. Хиддлстон делал понимающее лицо и еще полчаса слушал ее рассказ о том, как ее жизнь превращается в клоаку. Миссис Кентербери не понимает, что своим присутствием превращает в клоаку жизнь доктора. Суд Чикаго направил несколько пациентов ему на лечение. Среди них был один поджигатель и два наркомана. Пироман поджег несколько мусорных баков с их содержимым и собирался обратить в пепел дом своего соседа. К несчастью, оказались свидетели, которые заметив темный дым, вызвали пожарных. Не успев спалить весь дом, он отделался полугодом тюрьмы и штрафом в шесть тысяч долларов. Том почти не занимался его лечением, хотя это и было интересно. Он обычно слушал его рассказы о детстве и воспоминания о собственноручной кремации кошки. Один из его наркоманов сидел на героине, причем с ним уже работало несколько психиатров, и Хиддлстон принял его как вызов, и создавал видимость активной работы. Хотя, на самом деле, он давно держал героинщика на гипнозе, и в случае чего всегда мог просто приказать ему забыть о зависимости. Второй был зависим от антидепрессантов и напоминал Лиама Хемсворта, которого не без инициативы Криса отправили именно к нему. Доктор был смущен таким доверием, ведь он уже на тот момент планировал сломать устоявшуюся счастливую жизнь Криса. Слабоумный брат Хемсворта напоминал дрожащую собаку, у него было что-то не так со вниманием и восприятием. Временами доктору казалось, что он сейчас умрет. Он часто входил в гипноз и без хокку, чем был потенциально опасен. Том боялся, что он когда-нибудь выйдет из транса так же легко. Доктор Хиддлстон сел в свой прогретый Роллс ройс. Из-под капота выходил пар, превращая его в нечто мечтательное. Он еще раз напомнил себе, что этот автомобиль помог выбрать Марк в салоне Криса. Том отметил, что он стал совсем близок его миру. Но Крис об этом ничего не знает, считая, что они видятся два раза в неделю. По его планам к этому моменту ближайшие друзья Криса должны были покинуть его. Доктора не удивило, когда он узнал о том, что Лиам попытался покончить собой. Попытался. На самом деле, Том учел все возможности и дал тому подробный инструктаж. Учел и место, и время и прочие обстоятельства, которые могли помешать. Но этот ублюдок пропустил все мимо ушей в итоге оказавшись спасенным. Том надеялся, что он хоть не вспомнит о гипнозе, никакого доверия. Марк должен быть уже мертв. В отличие от Лиама он был просто идеальным. Марк прислушивался даже к его дыханию. Он всегда предугадывал, чего от него хотел доктор и поступал именно так. Он знал, когда прикрывать ладонями лицо, а когда не защищаться в угоду Тому. У Криса еще была приятельница, как выяснил доктор, это было несерьезное увлечение. Даже так получилось, что это была мимолетная связь, и Крису было стыдно расстраивать девушку. Как ее звали? Эльза. Крис говорил, что она недурна собой. Том не заметил, как уже въехал в подземную парковку. Он удивился, что не заметил свой путь от дома. Наверное, его пациенты порой чувствуют тоже самое. Охранник учтиво кивнул, он прекрасно знал Тома. Секретарша тоже заняла свое место. Она выглядела очень соблазнительно. Хиддлстон лично подбирал ее, исходя не только из внешности, но и верности. Ему требовалась компаньонка, которая не будет задавать лишних вопросов, и когда доктор будет просить ее сообщать влиятельным клиентам, что он не сможет провести сеанс, она беспрекословно выполнит это. Кэт была именно такой. В ее достоинствах был не только размер груди и тонкие щиколотки, но и учтивость, необходимый ум. Возможно потому, что она происходила из небогатой семьи; ее старшая сестра спилась; Кэт не хотела повторять ее судьбу. - Доброе утро, солнышко, - ласково сказал доктор, только увидев ее. - Надеюсь, оно доброе для вас. - Скоро у тебя отпуск. Что же я буду делать без моей помощницы? - Док, куча выпускниц Хопкинса только и мечтают стажироваться у вас, - она похлопала Тома по плечу. - Да. Но я не хочу никого даже близко к своему офису видеть. Кэт озадаченно вздохнула. - Звонила миссис Кентербери, сообщила, что опоздает на пятнадцать минут. Доктор сделал вид крайнего негодования. - Она знает, что я не люблю ожидание. Как бы я хотел придушить ее. Кэт невинно улыбнулась. У доктора зазвонил телефон в кабинете. Он сделал вид, что это обыденное дело, и ленивыми движениями дошел до кабинета и поднял трубку. Он прекрасно знал, что на той стороне будут ждать сколько угодно. - Да? - Марка увезли в карете скорой помощи. Сосед сообщил, что он наглотался таблеток. - Куда увезли? - В центральную больницу округа. - Хорошо. Сейчас поедешь туда и найдешь его, чтобы узнать, какое у него состояние. Затем позвонишь мне с телефонного аппарата на этот номер. После этого поедешь домой и забудешь обо всем. Он положил трубку и захотел разбить что-нибудь. Почему этот Крис успевает делать все? Не может быть, чтобы он знал о планах доктора. Лиам мог бы о многом ему сообщить, но он не знал о том, что собирался делать Том. Но это двойное совпадение! В центральной больнице Тома знали, но он мог спокойно послать кого-нибудь разделаться с Марком. Хотя… зачем? Должно быть, Крис уже сломлен, убийство Марка уже ни к чему не приведет. Марк не мог быть свидетелем, он ничего не помнит, даже если он придет в себя, то ничего рассказать не сможет. Доктор успокоился. Миссис Кентербери пришла, как и ожидалось, с большим опозданием. По ней было видно, что она провела бессонную ночь, а синяки на коленках указывали каким образом. Том не решился пожать ей руку и лишь приветственно улыбнулся. Некоторые локоны на ее голове были еще мокрыми, можно было заключить, что она в спешке принимала душ и не успела как следует высушить волосы. Она долго просилась на более поздние приемы, но Том решил не предоставлять ей такого удовольствия, говоря, что у него нет времени. Девушка не могла отказаться от такого популярного психолога в пользу того, у которого было бы время принимать ее, когда она пожелает. Она зевала, и всем видом показывала, что спешила. Том сделал замечание об этом, заставив ее чувствовать себя важной и значимой. Как и ожидалось, она все говорила и говорила об ужасных проблемах. Теперь она вступила в ПЕТА и сочувствовала бедным животным, которые убиваются ради мяса и шерсти. Она с отдачей пересказывала текст из буклета организации, приводя пугающую статистику и описания способов умерщвления животных. Говоря это, она трясла руками, в которых звенели браслеты со вставками из змеиной кожи. Том погрузился в воспоминания. Ему было двадцать шесть, когда его слова начали воспринимать всерьез в мире психиатрии. Тогда он готовил крупную работу о психофизическом состоянии смертников в религиозном экстазе. К сожалению, к тому моменту в США было не так много приговоренных к смерти, и исследование продвигалось тяжело. Это было до того, как он решил стать популярным психологом и писать книги о том, как нужно любить себя. Тогда, возможно, он еще пытался изменить в себе что-нибудь. Тогда он пытался быть психиатром для людей. Понимание пришло в тот момент, когда казнили через инъекцию Стависа Хогга. Это был жестокий убийца, разделавшийся со своей женой и матерью, и спрятавший их тела в хлеве на ферме. Он отрезал время от времени от них еще не поддавшиеся гниению куски и кормил свою собаку. На него донес его сосед, который заметил ужасный запах из его хлева. Когда прибыла полиция, он успел сжечь свою мать и собирался сделать тоже самое и с женой. Горелый скелет его матери, судя по фото, был похож на испражнения крупного скота. Странно, что его не признали невменяемым. Психиатр по делу пришел к выводу, что раз он пытался избавиться от тел, значит, он отдавал себе отчет в действиях, испугался наказания и избавлялся от улик. Фермер Ставис Хогг оказался вменяемым убийцей своей матери и жены. Том беседовал с ним. Очень много и часто. Ставис после приговора принял баптизм, и все время говорил о спасении своей души. Он читал вслух цитаты их Библии и комментировал их. Порой до смешного глупо. Некоторые замечания он принимал всерьез и грозился адом тем, кто работал в день субботний. Когда Хиддлстон пришел к нему в субботу, он заявил, что Том сгорит как грязная шлюха его мать. Том сообщил ему, что пришел не по работе, что он вообще не работает. Это, казалось, успокоило Стависа и он согласился беседовать. Он говорил, что Бог простит его, что во время казни произойдет что-нибудь, это будет глас Господень. Он сделает так, что Хогг останется в живых и будет направлять на путь истинный заблудших. Как ни странно, Ставис оказался прав, и во время казни действительно кое-что произошло. Вместо мирного сна, он получил шесть с половиной минут ужасных мучений. Он визжал как свинья и извивался в своих ремнях. Его лицо приобрело синий цвет, а глаза начали выходить из орбит, из них брызгала кровь. Конечности опухли, он стал похож на наполненный водой шар, готовый лопнуть. К счастью, этого не произошло, и он умер от кровоизлияния в мозг. Этот случай вызвал крупное расследование и осуждения этого способа казни. Позже выяснилось, что тиопентал натрия, который использовался как наркоз, был заменен на сильно концентрированный кумадин. Кровь Хогга стала настолько жидкой, что не потребовалось даже кровотечения, чтобы убить его. Остальные два вещества в колбах даже не включились. Расследование больше ни к чему не привело, единственным подозреваемым оказался техник, отвечающий за исправность аппарата, но доказательств его вины было недостаточно. Видя то, как корчился Ставис, Том надеялся, что в смертном сне он будет видеть свою шлюху мать и скормленную собаке жену. Он не чувствовал угрызений совести, ведь Хогг должен был умереть, и примерно за то же время, за какое его убил кумадин. Почему он это сделал? Еще молодому Хиддлстону было интересно. Просто любопытно взглянуть на Хогга, который за одну секунду пережил все состояния мучения и смерти. Том видел, как он в душе проклинал Бога, который убил его. Тому ничего не стоило подкупить техника, размер его наследства это позволял. Он перешел к следующему яркому воспоминанию. Спустя четырнадцать месяцев после смерти Хогга Том увидел в телефонном справочнике Чикаго запись «Белый цыпленок, детский сад» и номер под ней. Он позвонил по нему и наткнулся на крайне вежливую, но педантичную миссис Каролин Бакли. Она говорила отчужденно, отвечая на неожиданные вопросы доктора. Он спросил про цвет штор, про количество поваров, про громкость детского храпа. Миссис Бакли отвечала, словно ей приходится каждый день беседовать с подобными людьми. Возможно, дело в постоянном общении с детьми. С ними можно лишиться любой индивидуальности. Она ответила, что у них голубые шторы, один повар и еще один временный, а дети почти не храпят. Тому стало крайне любопытно взглянуть на миссис Бакли. Он думал, пусты ли ее глаза, как ее голос? Какого цвета ее кожа? Какие у нее руки? Он решил навестить непробиваемую женщину. На следующий день он поехал разыскивать детский сад. Он располагался в частном секторе, путь к которому был изрыт и убог. Том решил, что, возможно, существует иной вход, о котором он не догадывается. Помещение сада располагалось на первом этаже старой трехэтажной постройки. Она была блеклой и незаметной. Ее двор ограждал цветастый забор с изображением героев Диснея. Был виден огромный гриб, который закрывал песочницу и прилегающую к ней территорию. По двору бегало много детишек, некоторые сидели в песочнице, несколько пыталось залезть на дерево. Девочки с радостью марали платья, мальчики искали в земле камни. Миссис Бакли стояла спиной и разговаривала с кем-то в окне. Она была полновата, с редкой сединой. Она была в застиранном платье и выглядела именно так, как ее представлял доктор. Ему не удалось увидеть ее лицо, но одного ее вида было достаточно, чтобы заставить доктора думать о ней. Миссис Бакли была слишком хорошо устроена в своей скромной жизни. Ее запросы были аскетичны, но сама она не была простой. Тому захотелось испытать ее. Увидеть предел ее спокойствия. Тогда он только начинал совершенствовать свой способ гипноза, но его было достаточно для неокрепшего детского сознания. Маленькие убийцы как пленку воспроизводили все, чему успевал их учить доктор. Все произошло из-за одной мамаши, с которой он завел дружбу. Так он добрался до одного ребенка, а во время опроса детей наедине, он успевал убедить каждого, что мистер и миссис Бакли грязные и жестокие насильники. Для этого не требовалось много сил, ведь матери даже с радостью отнеслись к таким обстоятельствам. Для них представилась возможность публично доказать свою родительскую состоятельность. Они, брызжа слюной, говорили о синяках, которые обнаруживали, о странных кровоподтеках на детях. Ни одна мать не догадалась, что их ублюдок мог просто упасть с качели или удариться о край стола. Они с воодушевлением участвовали в телевизионных программах, где рассказывали о жестокости, свидетелями которой они стали. Их дети теперь особенные, необычные. Теперь, если их порождение будет со скверным характером или плохой успеваемостью, то они могут спокойно сказать: «Он многое пережил, и это оставило глубокий след в его душе!». Они рыдали во время судебных заседаний и проклинали супругов Бакли, называя их словами, которых явно не стоило знать их чаду. Возможно, именно поэтому дети и говорили ужасающие вещи, которые позже также стали воспринимать, как признак психологической травмы. По крайней мере, доктор специально никого не учил говорить, помимо рассказов о насилии. Миссис Бакли весь судебный процесс пережила с туго сомкнутыми губами и отрешенным видом. Ее муж был похож на живого человека и рыдал о своей невиновности. Он согнулся крючком и все время повторял, что не делал ничего из того, в чем его обвиняют. Ни один ребенок на суде так и не появился, от их лица говорили родители и психиатр Том Хиддлстон, который позже стал знаменитым. У матерей ублюдков появилась еще одна причина для гордости. Через некоторое время Том заметил, что толстый старый доктор, который обследовал детей, имел отличное от основного мнение. На самом деле, Хиддлстон не планировал выводить его из игры, но случайно проговорился о нем в присутствии одного из своих выдающихся клиентов. Каролин Бакли стойко приняла приговор. Том так и не смог раскрыть эту женщину, но теперь у него появилось совершенно иное увлечение. Миссис Кентербери недовольно развела руками. В ее понимании жизни, она нравилась всем, и всем нравилось ее слушать. - Мистер Хиддлстон! Я плачу вам деньги. Том отвлекся и позабыл об участливом выражении лица. Он более всего пожелал задушить эту тварь, что перед ним, но подумал, что сможет это сделать как-нибудь в другой раз. - Простите, но я вас слушал. - Да? И что я сказала? – она подготовилась к яростному выпаду, видно, решила отомстить за ранние часы приема. - Ваш муж ограничивает вас, - тема разговоров у нее всегда была только одна. - Да. И теперь я не знаю, что делать. Том поддался вперед, и ободряюще улыбнулся. - Вы справитесь. Вы очень сильная. Миссис Кентербери оказалась довольна ответом. Зазвонил телефон в кабинете доктора, он извинился, и, не обращая внимания на недовольство клиентки, отошел ответить. - Я слушаю, - мелодично произнес он, ожидая приятных новостей. - Марк Педжет сейчас лежит в отделении интенсивной терапии. Его удалось спасти. - Понятно. - Тут Крис Хемсворт. Тело Тома в мгновенье напряглось. - Он заметил тебя? - Нет, он сейчас беседует с полицией. - Хорошо. Спасибо, Элис. Теперь отправляйся домой и забудь обо всем, о чем мы говорили. Том Хиддлстон положил трубку. В нем проснулась какая-то новая уверенность, но он пока не смог сформировать, в чем именно.