Loving Longest

Мы выиграли, проиграли, Я у него, он у меня: Он выиграл, играя, даму, Я только выиграл коня. Кальдерон, «Врач своей чести»

Именно в этот момент вернулся Маэглин. Он захотел пройти в свои покои, но Натрон удержал его. — Подожди, сынок; ему плохо, туда нельзя. — Какой я тебе сынок; я князь нолдор и принц Гондолина! — воскликнул Маэглин, вырываясь. — Повезло мне, что ты мне не сынок, — мрачно ответил Натрон, — да может, и Эолу так же повезло, а то ведь неизвестно, от кого там твоя мать тебя по лесам нагуляла. Небось, от такого, что стыдно было братьям признаться, в кого ты, такой урод, пошёл. — Принц чего-чего? — презрительно сказал Гватрен. — Гробницы Финголфина и горелых кирпичей? Вот счастье привалило! Реакция Маэглина на эти слова, пожалуй, подтвердила плохое о нём мнение Натрона, поскольку набросился он не на него — Натрон был значительно выше и явно сильнее — а на Гватрена, попытавшись швырнуть его на пол вместе с креслом. Но Гватрен с неожиданной силой встретил его сильным ударом своей трости в грудь, отчего Маэглин отлетел назад и собирался снова броситься на Гватрена, когда из дверей появился Гортаур. — Что тут случилось? — спросил Маэглин. — Угроза выкидыша, — ответил Гортаур. — Сейчас, пожалуй, уже нет, но я, конечно, такого ждал рано или поздно. — А почему ты заранее не принял меры? — Тебе вообще как такая мысль в голову пришла? — ответил Саурон вопросом на вопрос. — Тебе обязательно надо было повести внука Финвэ смотреть на эти гадостные камни. Чего ты ждал? Теперь сиди тихо. Натрон и Гватрен переглянулись, но, конечно, ни сейчас, ни потом никто не собирался сообщать Маэглину, что болезненное состояние Тургона вызвано не видом Сильмариллов, а тем, что Саурон поведал такое о его родном брате Фингоне. Если Гватрен надеялся, что Саурон обозлится на Маэглина из-за того, что тот вторгся в его лабораторию, то теперь эти надежды оправдались вдвойне: Саурон явно был в бешенстве, и не только из-за того, что Мелькор дал Маэглину ключи от его покоев, но и из-за собственной ошибки. Ему хотелось похвалиться перед беззащитным эльфийским королём, но он не подумал, что из-за его неудачной реплики Тургону может стать так плохо. — Этот… кудрявый меня ударил, — сказал Маэглин, потирая грудь. — Твои слуги совсем обнаглели. Они меня оскорбили. — Как именно? — спросил Гортаур, и оба эльфа не без удовольствия повторили свои слова. — Ай-яй-яй, как нехорошо. Натрон, я велю тебе в наказание вышить для князя Маэглина боевое знамя с надписью «принц горелых кирпичей». А тебе, Маэглин, я советую (я только советую, ты мне очень надоел) собрать свои вещи и убраться из этих комнат подальше. По крайней мере, до разрешения Тургона от бремени. Раз уж ты так хочешь вернуть отца. — Куда убраться?.. — ответил Маэглин. — Подальше и повыше убраться. Хоть на Элберетину звезду. Вон напротив кладовые со старыми доспехами, можешь расположиться там. — Я… я же не виноват, — воскликнул Маэглин, ни к кому не обращаясь, — ты же… ты же… ты же меня… я же… — Ты единственный эльда, пребывание которого в моих покоях я вспоминаю без удовольствия, — сказал Гортаур. — Тебя даже пытать неинтересно. Натрон, если тебе хотя бы покажется, что Тургону плохо, немедленно зови меня. Гватрен, это к тебе тоже относится. И Пенлоду прикажи то же самое. — Я книги только соберу. И инструменты, — сказал Маэглин. — И отдай, пожалуйста, ключ от моего кабинета, — добавил Саурон. — Оба ключа. Книги, кстати, тоже отдашь мне. Тебе книги явно не нужны. Маэглин стал дрожащими руками копаться в кошельке на поясе, в карманах; он достал ключи, и Саурон, не дожидаясь его, сорвал свои ключи со связки, так что кольцо, на котором они висели, разлетелось на куски и остальные ключи рассыпались по полу. — Инструменты тоже отдать?.. — спросил Маэглин, собирая рассыпавшиеся ключи и другую мелочь. — Твоими инструментами только у тебя в заднице ковыряться, — презрительно ответил Саурон. — Ты совсем разучился работать, Маэглин. Возможно, Владыку очаровал твой богатый духовный мир: неудовлетворённые амбиции, грязненькие желания, зависть, обиды — для него ведь это всё сверкает, как алмазы, и пахнет, как лилии. Но я, милый Маэглин, — от тона, которым он это произнёс, всё похолодело внутри даже у Гватрена, — брал на службу кузнеца и металлурга, а не мелкую похотливую шваль. Натрон, на закате зайдёшь ко мне, отчитаешься. С этими словами Саурон ушёл. Гватрен, облегчённо вздохнув, подмигнул Пенлоду, словно говоря: «ну что, я был прав»? Натрон поправил подушку и прикрыл Тургона вторым одеялом — тот был бледен и его трясло от холода. — Послушай, — начал Натрон, — это странно… я просто хочу знать… мне интересно просто… Ты действительно слышал голос Эола? Он действительно с тобой разговаривал? — Да, действительно, — устало ответил король. — А… а что означают другие даты в рукописи, ты знаешь? — неожиданно поинтересовался Натрон. — Нет, — ответил Тургон. — Я… разговаривал с ним только два или три раза… вот сейчас тоже. Я решил, что нужно узнать у него хоть что-то, что поможет мне защититься от Маэглина. Пригодилось. — Почему он вообще стал с тобой разговаривать? — спросил Натрон. Тургон внимательно посмотрел на него. — Ты не скажешь Пенлоду? — тихо спросил он. — Нет, никогда. Ответь мне. Только мне, пожалуйста. — Я хотел наложить на себя руки, — сказал Тургон. — Эол попросил меня этого не делать. Я этого не сделал, как видишь. В комнату зашёл Пенлод с пачкой чистого белья в руках. — Маэглин говорит, что теперь будет жить в комнатах напротив, — сказал Пенлод. — Урод он, — неожиданно сказал Натрон. — Два дня тут пробыл, и сразу наш. — А ты? — спросил Тургон. — Я пришёл к Гортауру сам, — ответил авари. — Меня никто силком не тянул. Я определился, на чьей я стороне. — Ты думаешь, что ты выдержал бы пытки? — сказал Тургон. — Ничего я не думаю. А твоему племяннику только предлог был нужен. Его и не пытали по настоящему. Другим-то я по сотне швов накладывал и десятками зашивал порезы. И вообще… — Ладно, — сказал от двери Гватрен, — не надо разговаривать на такие неприятные темы, здесь не место.

***

Зайдя в комнату, Маэглин подошёл к изголовью кровати Тургона. Он неловко присел на корточки и сказал: — Поправляйся… я хочу сказать… даже если… даже если ты меня обманываешь, я всё равно… всё равно буду рад. — Он хотел сказать что-то вроде «рад нашему ребёнку» — но не смог, слишком уж нелепо это звучало. Маэглин сжал слабую руку Тургона, может быть, надеясь прикоснуться хотя бы косвенно и к своему сыну. Потом он встал и вышел. Тургон слышал, как он раздражённым голосом что-то приказывает Пенлоду, собирая вещи. Только сейчас Маэглин по-настоящему осознал, что на всём свете у него не осталось больше ни единого родного существа: Аредэль (мысленно он всегда называл мать по имени, так же, как сам Эол), дядя Фингон, дедушка Финголфин, отец — все они отдали свою жизнь за кого-то, в том числе и за него, а сейчас он чуть не убил Тургона — убил ещё раз, поскольку Маэглин не мог не видеть, что многое в нём уже умерло навеки после гибели Гондолина. Маэглин устроился на полу в кладовке, чувствуя себя слабым и усталым. Ему подумалось, что он обречён до конца жизни чувствовать себя ребёнком. Как будто эти месяцы перед штурмом города и после него, когда Тургон был в его распоряжении, были единственной доставшейся ему возможностью стать взрослым, самому распоряжаться своей жизнью, сделать хоть что-нибудь — а сейчас его снова поставили на место, напомнив ему, кто он такой. Он сам не мог понять, почему обходился с Тургоном так плохо. Да, это доставляло физическое удовольствие, но никакого чувства удовлетворения после этого не было. Маэглин пытался передать Саурону свои мысли, свои понятия о чистоте, целомудрии, невинности — его не поняли. Когда Саурон привёз Тургона, Маэглин пришёл в бешенство от того, что король Гондолина достался ему уже поруганным, грязным, униженным. Маэглину хотелось, чтобы Тургон и дальше жил в грязи моральной и физической, но тем самым он каждый раз причинял боль и самому себе, напоминая себе о том, что так и не получил того, чего хотел. В тот день он должен был сам побежать к Башне, должен был найти Тургона, должен был сам его забрать себе — но не смог. Маэглин смог достойно пережить Битву Бессчётных слёз, но тогда, летом, увидев, как рушатся стены родного города, как взрываясь, шипит вода в ароматных фонтанах, как в дыхании дракона превращаются в чёрные скелеты те, кого он знал много лет, он оцепенел от ужаса и большую часть дня провёл, забившись в угол сделанных им железных ворот. Его никто не искал — он уже не был нужен… Правда была в том, что он не знал, кого любит больше — Идриль или Тургона. Маэглин помнил момент, когда Тургон сказал ему, чтобы он больше не приходил к завтраку. Обедали с королём многие, а за завтраком бывали только Тургон, Идриль и Маэглин, иногда — Эктелион, Пенголод или Пенлод, реже — другие нолдор. Тургон постарался мягко объяснить ему, что его присутствие не по нраву Идриль; потом дядя своими длинными белыми пальцами положил ему на блюдце большое, красивое ореховое пирожное, кристаллики сахара на котором радужно мерцали — в утешение, как маленькому ребёнку. Маэглин сидел за столом и плакал, безутешно плакал; расшитая серебром ткань белого домашнего платья Тургона, белый дворик его дома за окном, серебряная посуда — всё сливалось у него перед глазами в мерцающем тумане; он плакал о том, что никогда больше не увидит Тургона вот так, за столом в полурасстёгнутой рубашке и с распущенными волосами. Однажды он осмелился подняться по лестнице, которая вела из столовой, в спальню короля — в маленькую, белую, девичью спаленку с простой мебелью и с необыкновенным окном — с ажурным переплётом, инкрустированным перламутром, и стеклом — стеклом, которое переливалось радужным, опаловым блеском, иногда вспыхивая розовыми искрами; Маэглин ни до, ни после не видел такого стекла. Как бы ему хотелось, чтобы предшествующие месяцы помнились, как время счастья, уюта, ласки… Маэглин достал из кармана зелёное яблоко — и зло швырнул в стену. Оно раскололось и упало куда-то в масляную грязь среди старья в кладовке.

***

На ночь Пенлода оставили с Тургоном наедине; тому было велено ещё три дня не вставать с постели — пока не разрешит Гортаур. Пенлод попросил разрешения причесать и заплести ему волосы (сам Тургон был ещё очень слаб). Тургон, полуспящий, ответил — «да»; потом он проснулся и посмотрел на друга; Пенлод от этого взгляда почувствовал какой-то странный холод глубоко внутри; в нём всё сжалось от нежности и боли. Он опустил гребень и мягко прикоснулся рукой к его волосам, к щеке, ко лбу; он помнил, что Тургон не разрешил ему себя целовать, но сейчас это мимолётное, невинное прикосновение обоим показалось какой-то запретной близостью. — Ты, наверное, жалеешь, что я не умер? — спросил Тургон. — Почему? Нет, конечно, нет… Я же… — Ты страдаешь за меня… и тебе за меня стыдно, я знаю… — Ну что ты, — сказал Пенлод совсем тихо, — ты дорог мне, я счастлив видеть тебя живым… если ты только сам хотел прервать… своё существование.  Пенлод невольно подумал: смог бы он сам, как когда-то Фингон, брат Тургона, даже попытаться прекратить мучения любимого?  — Да, если… — Пенлод собрался с силами и продолжил, — я могу об этом жалеть, только если ты сам хотел уйти… уйти… и встретить тех, кого любил… Пенлод так часто думал об этом, что сказал больше, чем хотел. — Нет, — ответил Тургон. Он слегка тряхнул головой; его тёмные блестящие волосы разметались по подушке. — Нет… понимаешь, теперь… теперь всё кончено. Просто всё кончено. После того, что со мной случилось, я уже никогда не смогу встретиться с женой. Я не смогу показаться ей на глаза. Просто не смогу. Я не могу сказать, что я отвык любить, но… Сейчас всё полностью оборвалось. И… когда мы только начинали жизнь в Гондолине, я часто думал, что мой город должен стоять вечно… что я заново построил Тирион, что я заново дал своим подданным счастье и надежду на будущее… Потом моя вера стала таять, и после того, как не стало отца и брата, я понял, что могу только откладывать гибель и запустение — день за днём, потом ещё день, потом ещё один… Понимаешь… я думал, что чем дольше я живу, чем дольше я бесконечно одинок и потерян, чем дольше я не вижу тех, кто был мне дорог, тем дольше будут счастливы мои дети, жители Гондолина. А теперь я одинок навечно — где бы я ни был. Пенлод молчал, прижав к губам его руку.

***

Под утро Тургон открыл глаза. Он услышал тихое сопение беспокойно спавшего на полу рядом с его кроватью Пенлода; повернул голову — всё кругом было засыпано снегом, лишь далеко за окном мерцал жёлтый огонёк в башне напротив; наверное, золотоволосая девушка уже проснулась. - Тургон, — услышал он тихий голос Эола, — ты как там? - Спасибо, хорошо, — ответил Тургон. — Я тебе очень благодарен, правда. Надеюсь, и тебе хорошо. - Гватрен тебя замечательно кормит, — сказал Эол. — Это… мне это приятно. Не знаю, как сказать. А кстати, — вкрадчиво, как показалось Тургону, поинтересовался тёмный эльф, — что же ты не спросишь, какое впечатление на меня произвели изделия твоего дяди Феанора? - А ты смог их… почувствовать? - Да, — ответил Эол, — благодаря тебе — ты ведь так внимательно на них смотрел и даже прикоснулся. Я смог оценить. - И как тебе, нравится? — спросил Тургон. В мыслях его была горечь, которую он не хотел в полной мере дать почувствовать Эолу. Ответ Эола настолько его поразил, что если бы он не лежал на кровати — то, наверное, упал бы. - Я не уверен, какое именно отношение Феанор имеет к тому, что вставлено в корону Моргота, — ответил Эол. - Ты разве можешь узнать работу Феанора? — спросил Тургон. - Я держал в руках вещи, созданные Феанором… кое-какие украшения твоей сестры… ещё у меня был кусок брони его старшего сына, забыл имя… Маэдрос, да; там была подпись Феанора. Эти камни… странные. Если их делал он, то не он один. - Ну конечно, — Тургону было не по себе, но он пытался найти рациональное объяснение. — Ему же помогали сыновья… может быть, брат Пенлода или кто-то ещё… - Там… там очень много от Гортаура, — сказал Эол. — Конечно, это может быть, это сама корона… а может быть… и, Тургон… мне очень не нравится то, из чего они сделаны. Свет… сам свет поразителен, я понимаю вас, калаквенди, что вы так хвалитесь тем, что годами купались в нём. Но оболочка… оболочка… я работал с множеством материалов… самых странных, но… Эол замолчал. Тургон уже собирался вздохнуть с облегчением, но потом услышал голос Эола совсем тихий, какой-то тонкий, просящий; так Эол ещё к нему никогда не обращался: - Мамочка… - Да, милый? — подумал Тургон — осторожно, внимательно, так, как думал бы о своём внуке. - Мамочка, я даже боюсь думать, из чего их делали. - Не бойся, — сказал Тургон ласково. — Не бойся, дитя. Мы больше туда не пойдём. Давай ещё поспим? — ощутив тихое согласие ребёнка, Тургон положил голову на подушку и снова заснул.

***

В оставшиеся до окончания срока месяцы Пенлод в глубине души признавался себе, что счастлив — он радовался каждой минуте, которую мог проводить с Тургоном, радовался, что мог быть ему полезен, обеспечивать ему хотя бы минимальный уют и удобства. По крайней мере, ради этого можно и нужно было оставаться в живых. Однажды Натрон послал Пенлода к Гортауру: тот должен был вернуть книги, которые брал из его книжного собрания, чтобы читать Тургону. Саурон как раз что-то читал у себя в библиотеке и что-то зарисовывал и записывал на карманной дощечке для письма. Он кивнул Пенлоду и спросил: — Как там твой король? — Он хорошо себя чувствует. — Ладно. Осталась где-то неделя, давай уж потерпим, — Гортаур улыбнулся, как показалось Пенлоду, даже беззлобно. Среди книг, которые в прошлый раз бросил ему Гортаур, наряду с любопытными, с точки зрения Пенлода, трактатами о красках и производстве стекла и двумя довольно скучными сборниками баллад на синдарине оказался словарь квенья. Пенлод сначала удивился этому: во-первых, как можно читать подряд словарь, и во-вторых, зачем Тургону словарь квенья — его родного языка? Но, прочтя несколько страниц, Пенлод изменил своё мнение. Эту книгу действительно можно было читать подряд: определения, которые давал автор словаря, были невероятно чёткими, остроумными, иногда забавными. На каждое слово приводилось несколько примеров, причём не только из анналов и поэм: здесь были пословицы, поговорки, шутки, какие-то обиходные выражения: многие из них Пенлод не слышал с тех пор, как покинул Валинор. Пенлода очаровало уже описание первого слова, aha, «ярость»: «Слово aha употребляется ныне редко, ибо в отличие от других слов, связанных с понятием гнева или раздражения, таких, как ormë или rusë, оно предполагает определённую предварительную обдуманность как в выборе момента, так и в выборе предмета приложения гнева, а также некоторую праведность этого гнева. Rusë, напротив, предполагает внутреннее озлобление, зачастую несправедливое, а ormë — безрассудную и бессмысленную ярость. Любопытным примером является имя третьего сына Феанора, Tyelc-ormo: первая часть значит «быстрый», а вторая часть может трактоваться именно как «гневный, порывистый», хотя иные объясняют его, как «тот, кто встаёт»; в любом случае о каком бы то ни было обдумывании речь не идёт». Подумав, Пенлод решил не читать словарь Тургону, опасаясь, что книга вызовет у него грустные воспоминания. Хотя Пенлод прочёл очень много, он был уверен, что никогда не видел ничего, написанного автором этой книги: его стиль и лёгкий, дружелюбный тон были очень узнаваемы, и он бы, безусловно, запомнил его имя. Словарь был доведён лишь до половины — как раз до буквы ng, ngoldo, с которой начиналось слово «нолдо». В этой книге была и ещё одна странность — почерк: что-то говорило Пенлоду, что писавший сам не говорил на квенья, или, во всяком случае, учился писать не в школе, где говорили на этом языке. И сейчас, посмотрев на бумаге на столе Гортаура, он осознал — вся книга написана почерком Саурона. — Я хотел спросить… — начал Пенлод. — Второго тома у меня нет, — сразу ответил Гортаур. — Там нет автора… и я уверен, что никогда о нём не слышал, — сказал Пенлод. — О многих, кто оказался здесь, уже никто ничего никогда не услышит, — сухо ответил айну. В душе Пенлода появилась какая-то жуткая уверенность, что автор книги уже физически не мог взять в руки перо, и Саурон записывал за ним, пока… пока… Нет, лучше не думать. — Гортаур… — Пенлод весь сжался, набравшись храбрости, — ты можешь мне сказать, что потом будет с Тургоном? Чего хочет Маэглин? Что вы с ним будете делать? — Ну что я могу тебе сказать, — Гортаур откинулся в кресле, снял с головы венец и перебросил назад свои рыжие локоны. — Ничего хорошего. Изначально Маэглин хотел, чтобы Тургон произвёл на свет обоих его родителей. С Эолом это вроде бы получается, но я абсолютно не уверен, что то же может получиться с Аредэль. Я действительно вызывал дух Эола, и кроме того, я дал Тургону съесть часть колдовской фигуры, в которой его дух, по моему понятию, оказался заключён. Аредэль вряд ли хочет возрождаться, тем более здесь. Я рассчитывал, что Маэглин попытается повторить попытку ещё один или два раза, а потом поймёт, что из этого ничего не выйдет. Конечно, Маэглин не должен был заставлять его беременеть сразу после изнасилования и травмы головы, но вроде бы мы это Маэглину обещали и сдержали слово. Здоровье Тургона сейчас, в общем, в хорошем состоянии. Если Тургон отдохнёт хотя бы месяца три-четыре, можно вести речь о следующем ребёнке. Что Маэглин изначально собирался делать с Тургоном после этого — позволить ему воспитывать этих детей или казнить его, как сам Тургон сделал это с Эолом, я не очень представляю. Но теперь, мой любезный лорд дома Серебристых кусточков… Изумрудных листочков… ах да, Снежной башни, мда, ну и названия, — всё обстоит иначе. Эльдар бессмертны; Мириэль, как мы знаем, умерла не от количества детей, а потому что Феанор был каким-то, гм, ненормальным с рождения; всё это веселье может повторяться хоть каждый год-полтора. Мелькор, видишь ли, внушил Маэглину идею продолжать семейную линию до бесконечности, и заселить руины Гондолина целым племенем потомков Маэглина. Пенлод оцепенел. — Идея хорошая, — продолжил Гортаур, — в орках мне нравится не всё, а домашнее племя нолдор — моя мечта; захваченные в бою всё-таки очень плохо адаптируются к нашим условиям. Идея, повторяю, мне нравится, но исполнение… Размножать Маэглина — увольте. Хорошо хоть я оставил Тургону мужские органы, можно будет как-то дальше это использовать, наверное. — Какой ужас, — невольно выговорил Пенлод. — Не говори, — отмахнулся Саурон. — Ты только представь, какими стервами будут их дочки, если они у них будут. Особенно если их будет двадцать пять, а то и тридцать. Мелькору, видимо, плевать, он не интересуется женщинами, а мне каково?

***

Пенлод прижался всем телом к стене. Он не знал, куда деваться. Это началось ещё утром. Сейчас летний день уже клонился к закату. Какое-то время назад он впервые услышал жалобный крик и стоны; ему была невыносима мысль о том, что его любимый кричит от боли, но сделать ничего было нельзя, и избавить его от муки пока было тоже нельзя. Сердце Пенлода разрывалось; он думал, что для Тургона лучше было бы умереть сейчас, — он боялся, что не успеет, не сможет избавить его от дальнейших издевательств, как он этого страстно желал; но в то же время ему очень хотелось, чтобы тот выжил. Наконец, он услышал плач ребёнка. Пенлод понял сейчас, что на самом деле настолько не верил во всё происходящее — в беременность, в Эола, в роды — что поначалу никак не мог осознать, что же это за звук. Пенлод сжал кулаки, собрался и вернулся в комнату; в общем, никто не запрещал ему находиться там — он просто не смог. Тургон метался на постели и стонал; он раздирал пальцами промокшую от пота, окровавленную местами рубашку, которую он, Пенлод, недавно сшил. — Ладно, ладно, — сказал дрожащим голосом Натрон, — ладно, успокойся, всё кончилось уже. Тургон снова отчаянно вскрикнул. Пенлод подошёл к нему, встал у изголовья кровати и взял его за руку. — Сейчас всё пройдёт, всё позади, — тихо сказал ему Пенлод. Гортаур расхохотался и наклонился к ним. — Зря вы так думаете, милые мои, — потому что нам нужно ещё одно небольшое усилие. Пенлод отвернулся от зрелища, которое его сознание вместить не могло; он уткнулся лицом в дрожащую руку Тургона, почувствовал, как по телу короля пробежала отчаянная дрожь; затем Тургон воскликнул: — Да что же это такое! — А ты не понял, что их двое? Интересные всё-таки вы какие! — Гортаур опять рассмеялся; он провёл рукой по лбу, перевязанному косынкой, — там осталось кровавое пятно. — Ещё одни близнецы в семье Финвэ, просто очаровательно! И именно поэтому это всё было для меня так интересно. Я это увидел, Натрон, когда ты меня сюда привёл, жалуясь на Маэглина. Иначе бы я тут не торчал днём и ночью. — Но… но… если так… — Пенлод опять набрался храбрости обратиться к Саурону, — кто из них Эол? Кто из них разговаривал с Тургоном? Гортаур пожал плечами. — Ну вырастут — узнаем; раньше — вряд ли, они совершенно одинаковые. — Судя по тому… по тому, что я знаю о близнецах, — простонал Тургон, — они успеют друг другу рассказать столько, что кто из них кто, от них вы не узнаете, если они сами того не захотят. — Тургон взглянул на Пенлода, и тот с удивлением понял, что он улыбается. Саурон рассмеялся снова. — Я сначала думал, что это действительно Эол и Аредэль, хотя это противоречило бы, насколько я понимаю, законам и природе эльдар. Но потом я понял, что это два мальчика, и стало ещё любопытнее, — признался он. — Знаешь, Ульфанг мне рассказывал, что у какого-то племени истерлингов существует обычай казнить близнецов разного пола — за участие в прелюбодеянии и их мать — за соучастие, — заметил Гватрен. — Почему? — с ужасом спросил Тургон. — Им кажется, что два существа разного пола, оказавшись в одном тесном помещении на несколько месяцев, должны прелюбодействовать. Люди, что с них возьмёшь, — вздохнул белокурый эльф.

***

— Послушай, — Натрон остановил Саурона в коридоре у выхода из комнаты, — это ты им говоришь, но ты ведь на самом деле знаешь, кто из них Эол? — Я не думаю, что это надо выяснять, Натрон, — сказал Гватрен, беря его за рукав. Гортаур вздохнул. — Технически, Натрон, они оба являются Эолом. Вы, эльфы, придаёте чересчур большое значение душе и всему, что с ней связано. Однако душа привязана к телу, живёт в нём и является его продолжением. Когда рождаются близнецы — одинаковые близнецы, как в данном случае (так же дело обстояло и с сыновьями Феанора) — это, по сути дела, один зародыш, который разделился надвое. Так и тут: даже если физически их двое — это одна и та же личность в двух разных телах. — Ох, — Гватрен покачал головой, — выходит, Маэглин обзавёлся двумя отцами? Он действительно этого хотел? Как я понимаю, Эол при жизни был довольно строгим, а если их двое?.. Пойду расскажу ему, — заключил он не без злорадства.