Loving Longest

…never in Valinor would Turgon greet him… В Валиноре Тургон никогда не здоровался с ним… The Grey Annals, § 243

Пенлод знал, что Тургону уже должны были разрешать вставать с постели; он не был в его покоях почти неделю. За эти недели и месяцы Пенлод привык к его странному виду, к бледности, опухшим рукам и ногам, беспомощному взгляду; и перемена поразила его. Тургон стоял у окна. Маленькое узкое окно в этих покоях выходило на другую башню; за окном побольше был только бесконечный, выжженный, серый туман над долиной. У этого окна стоял Тургон в старом сером халате и расчёсывал волосы костяным гребнем. Тургон поднял на него глаза и улыбнулся. — Я очень скучал по тебе, — сказал он таким привычным и спокойным голосом. Пенлоду было очень стыдно так думать, но на минуту ему захотелось снова увидеть Тургона испуганным и страдающим, чтобы услышать в его голосе чувство. Но он тут же понял, что на самом деле он не так уж спокоен; и он даже слегка испугался, потому что понял, как он переменился; что за этой лёгкостью, за блеском ласковых глаз скрывается что-то новое и незнакомое ему. — Ну, что же ты, — сказал Тургон, положив гребень на окно. — Мы… мы наверное, теперь будем реже видеться… повода нет, — сказал Пенлод. — Натрон прислал тебе ещё одежду. Тургон скинул халат и принял из рук Пенлода новую одежду — сине-зелёное длинное, расшитое звёздами платье-мантию, и затянул пояс на тонком стане. Он стал суше и стройнее, чем его помнил Пенлод в последнее время; перед ним был тот юный принц, с которым он познакомился в Тирионе, чернобровый, с яркими синими глазами, хрупкий, со стройным станом и яркой белой кожей, который, несмотря на свой рост, казался таким открытым и беззащитным. «Что же… что же теперь станет с ним… неужели всё начнётся снова?» — с ужасом думал Пенлод. — Натрон сказал, что мне можно будет ещё увидеть тебя… — начал Пенлод. Он не был в силах ничего спрашивать, но Тургон сказал ему сам: — Да; Гортаур попросил Маэглина не приближаться ко мне по крайней мере ещё три-четыре месяца. Что будет потом — я не знаю. Тургон провёл рукой по волосам; он посмотрел в окно на смутно видневшиеся внизу камни и серый песок; из песка кое-где торчали кости и целые куски скелетов — позвоночники, конечности, черепа, — в основном принадлежавшие каким-то странным существам. Пенлод не мог понять, на что же он смотрит так пристально, потом застыл, осознав: он ни на что не смотрит — ему хочется броситься из окна вниз головой на эти камни. Пенлод хотел сказать — «прикажи»; он знал, что если любит Тургона — то сейчас должен помочь ему быстро умереть; но он не мог. — Вот видишь… — начал было Тургон, но замолчал. — Турукано… — сказал Пенлод. Он не выдержал; он просто больше не мог. — Турукано… Туринкэ… - так, ласково, он смел называть его раньше только во сне, только в сладостных, мучительных снах, которые стали приходить к нему (и это после стольких лет любви к Тургону и преклонения перед ним) только там, в Гондолине, после того, как он снял со своего короля обувь. — Прости меня. Прости. Прости, пожалуйста. — За что? Что ты сделал? … — Прости. Прости, я люблю тебя. Я тебя люблю. Ты знаешь… я понимаю, тебе неприятна моя любовь, неприятно чувствовать её; как будто я хочу наложить на тебя какие-то путы вдобавок ко всему, что тебя мучает… но я люблю тебя безумно, я преклоняюсь перед тобой, я не просто твой друг — я твой раб, слуга, назови как хочешь. Я знаю, я лишился рассудка, — Пенлод опёрся о подоконник, ему стало трудно дышать, — я знаю, если бы я был твоим другом, сейчас я должен был бы помочь тебе умереть. Может быть, ты хочешь этого. Но я — влюблённый, который не может причинить тебе ни малейшего зла. Я слышал… балладу о человеке, который позволил себя казнить, когда его связали одним волоском его возлюбленной. И я… я не могу даже на волосок тебе повредить… Пусть… пусть… — он не смог говорить дальше. Тургон опустил глаза, потом посмотрел на него; взгляд его был немного растерянным, но ласковым. — Я тебя люблю… Туринкэ… я не знаю, почему так случилось, но я люблю тебя с первой встречи, с первого взгляда, ни о ком никогда не мечтал… не думал, кроме тебя… ты сейчас думаешь обо мне очень плохо, я знаю, но… — Почему? — спросил тот. — Почему — плохо? Просто… — Нельзя… нельзя… — сказал Пенлод, обращаясь скорее к самому себе, — нельзя… — Он почувствовал, что плачет и в следующее мгновение произошло то, что было «нельзя»: он прижался губами к губам своего короля, он закрыл глаза, он целовал его, вплетая пальцы в мягкие локоны и поглаживая тёплый затылок и шею; а любимый сжал его в объятиях и тоже отчаянно целовал, отвечая ему. Когда они остановились, Пенлод некоторое время не мог понять, где находится; перед глазами был туман от слёз и волнения. — Ты никогда не примешь моей любви… — сказал он. — У меня нет права тебя любить… — Почему же нет? — ответил Тургон. — Конечно, есть. И теперь он сам поцеловал Пенлода. Пенлоду казалось, что он сейчас умрёт от счастья; и одновременно, целуя его снова, он почувствовал что-то необыкновенное, странное, будто его уносит в какой-то водоворот, беспомощного, бессильного, или же будто в нём самом пробили какую-то артерию, и вся его кровь, вся сила, вся жизнь уходит Тургону; головокружительное ощущение слабости и одновременно мучительного, белого, как раскалённый очаг, жара. Пенлод вдруг осознал со стыдом и изумлением, что это то, что испытывают друг к другу муж и жена, что это жар взаимной супружеской любви, который не имеет ничего общего со свадьбой, обручальными драгоценностями и всем прочим; что-то в нём перевернулось, и он ощутил, что обратного пути уже нет. — Любимый… — сказал Пенлод, задыхаясь, — навеки… навеки… единственный… любимый… как же так… как так можно? — Я не знаю, — Тургон уткнулся лицом ему в плечо, его голос звучал глухо, — я не знаю… просто… это странно, да; я думаю, что раз со мной случилось такое, то, наверное, есть на свете кто-то и для женской половины моего естества, и этот кто-то – ты; и раз ты предназначен мне, то ты должен был оказаться здесь со мной. Наверное, так. Пенлод про себя подивился этой странной логике; если так рассуждать, то получалось, что когда он влюблялся в Тургона — а это было невероятно давно, сотни лет назад — то что-то в нём должно было знать, что когда-нибудь Тургон отчасти станет женщиной. Впрочем, если это позволяло Тургону вот так его целовать и считать своим — он готов был принять любое объяснение. Они почти всё время наедине проводили, целуя друг друга или держа за руки; лишь иногда они позволяли себе несколько целомудренных прикосновений. Пенлод никогда не требовал большего и не мечтал об этом. Но он был счастлив. Что касается Тургона, то его мысли были по-прежнему мрачными. Хотя они старались таиться, но Тургон был почти уверен, что Гватрен догадывается о его новой близости с Пенлодом, и не знал, что он может предпринять по этому поводу.

***

— Ты мог бы немного посмотреть за детьми? — спросил Гватрен однажды утром. — Они просто спят, тебе ничего не надо будет делать. Как бы не так. Дети начали отчаянно плакать, и Тургону пришлось взять их на руки. За те несколько раз, что он беседовал с Эолом во время беременности, прикасаясь к его сознанию и памяти, у Тургона возникло своего рода уважение к нему. В глубине души Тургон был благодарен ему за помощь. Но сейчас, когда Эол уже был не с ним, эти два крошечных существа казались ему совсем чужими. До того времени, когда дети вспомнят, кем они были, могло пройти много лет. Он видел их не чаще раза в день; он заходил в комнату к Маэглину, смотрел на них; но ему совсем не хотелось их видеть. Точнее, он не хотел их любить, но чем дальше, тем труднее было сдержать родительскую привязанность. Сам он чувствовал, что дети хотят быть с ним; ему даже казалось, что они по нему скучают, и он знал, что они сразу перестают плакать, когда он берёт их на руки. И сейчас он ощутил тепло их маленьких тел, и, вздохнув, расположил обоих у себя на руках. Он думал о том, что с родов прошло уже почти три месяца, и что через неделю или чуть меньше ему снова придётся терпеть в своей спальне Маэглина. И теперь он понял простую вещь, которую, видимо, ещё не понял (к счастью своему) Пенлод: Пенлод стал его супругом, они стали парой, настоящей эльфийской парой, и если Маэглин насильно осуществит свою власть над ним, как это бывало раньше, когда он был одинок, потерян и лишён рассудка — сейчас он, Тургон, уже этого не переживёт. Его ждёт смерть. Скорее всего. Дети одновременно жалобно пискнули; он удивился, но вместе с тем ощутил то, что почувствовали и они — какой-то странный холод, дрожь, какую-то странную неуверенность в воздухе, в свете, в вещах; как будто всё кругом хотело убежать, провалиться, растаять. Он положил детей на кровать, поцеловал обоих (кажется, первый раз за всё это время) и встал. Дверь распахнулась — абсолютно бесшумно, хотя обычно скрипела. Кто-то заглянул в комнату. Он узнал даже половину этого лица и тела — длинный нос, чёрная пушистая бровь, глубокие тёмно-зелёные глаза, тонкая рука, обтянутая чёрным рукавом и чёрной перчаткой; и потом, когда он вошёл — увидел и узнал и вторую половину. Вторая щека была изрыта розовыми шрамами, изуродована; вторая рука, с которой вошедший только что снял перчатку, была черна и словно подёрнута серым пеплом. Мелькор. Моргот. Да, Мелькор являлся в славе и величии среди других Валар во время праздников в Валиноре: Тургон много раз видел его среди них, но узнать и описать бы не смог. Тургон только сейчас осознал, что именно это — истинный облик Мелькора (ему уже говорили, что Мелькор не может менять свой облик после кражи Сильмариллов), и что этот истинный облик он видел уже много раз. И это длинное, странное тело, принадлежавшее словно бы четырнадцатилетнему подростку, но необыкновенно высокому, как сам Тургон или Пенлод, и левая, светлая половина его лица, были очень хорошо знакомы ему. Юношу с тонкими руками в вышитой чёрной одежде с большими малахитовыми пуговицами и изумрудной брошью на груди он видел много раз среди своих кузенов и других молодых людей в Тирионе. Он не знал, кто это, и каким именем представлялся он им; он не знал даже сейчас, знали ли они сами, кто это или думали, что это просто юный нолдо с соседней улицы, такой же, как они, весёлый, беззаботный подросток, который думает только о праздниках, охотах и скачках. Тургон вспомнил: вот он стоит рядом с Келегормом и Финродом, чёрноволосый рядом с двумя белокурыми юношами, чёрные одежды среди алых и зелёных; он что-то шепчет на ухо Келегорму, Финрод наклоняется к ним; Келегорм хохочет, Финрод качает головой, смотрит на них и уходит. Ангрод и Аэгнор стоят рядом и тоже смеются. Потом он что-то рассказывает их отцу Финарфину: наклоняется к нему близко, слишком близко, почти кладёт голову ему на плечо. Вот он сидит на одной скамейке с Маглором, помогает ему натягивать колки на арфе, касается длинными пальцами струн, царапает ногтём самую короткую, что-то объясняет; вот он обнимает за талию Куруфина и его губы почти касаются уха кузена, — словно вот-вот укусит; вот он что-то возмущённо говорит Карантиру, показывая на дом Финвэ в Тирионе, и тот кивает. Согнувшись в изящном поклоне, не поднимая глаз, он отдаёт Феанору оброненную им рубиновую пуговицу. Амрод и Амрас держат в руках цепочку; на цепочке висит подвеска с огромным бриллиантом, обведённым лучистыми опалами; подвеска качается, а юноша в чёрном, как поражённое молнией дерево, согнулся, полуприсев, между ними: он восторженно смотрит на камень, и радужные отсветы ложатся на его белое лицо. Вот несколько молодых женщин собираются на прогулку; он галантно подсаживает Аредэль на коня, а Галадриэль смеётся над чем-то… А они-то все его видели? — мелькнула в голове у Тургона странная и страшная мысль. Может быть, это он один видел его тогда среди них? Мелькор сел в кресло, на котором обычно сидел Гватрен (это был тот редкий момент, когда Тургон очень пожалел об отсутствии золотоволосого синда). — Как ты себя чувствуешь? — спросил Мелькор. Да, и этот голос он слышал — приятный, хрипловатый, чарующий; у него был хороший выговор, будто квенья — его родной язык, но он всегда как-то слишком растягивал долгие гласные; Тургону казалось, что это признак того, что говорящий придаёт своим словам излишнее значение. Следующие слова с учёной манерой говорить не вязались совершенно: — … ещё болит после родов или прошло уже? Тургон понял грубое, отвратительное слово, которое тот употребил, и краска бросилась ему в лицо. — Нет, уже не болит… прошло за это время… — ответил Тургон через силу. — А мне откуда знать, сколько оно должно болеть, — рассмеялся Мелькор. — Ничего, скоро опять заболит; Маэглин заделает тебе ещё ребёнка. — Он хочет ещё ребёнка? — спросил Тургон, сам не зная, зачем. — И он хочет, и я хочу: нам нужны рабы, особенно из вас, нолдор — красивые, ловкие и сообразительные. Ты, правда, только красивый, — Мелькор подошёл к нему и оглядел так, что Тургон почувствовал себя голым; да может быть, Мелькор его таким и видел сейчас. — Ну да ничего, твои с Маэглином дети должны быть поумнее. Так что будешь рожать каждые полтора года: ты здоровый, сильный, небось, не помрёшь. Следующие несколько фраз, сказанных им, были настолько омерзительны, что Тургон предпочёл вычеркнуть их из памяти (это был тот момент, когда его недостатки — высокомерие и нежелание слышать, когда он слышать не хотел, пришлись как нельзя кстати). — И как ты теперь себя чувствуешь? — спросил Мелькор, снова садясь в кресло. — Долго же ты от меня прятался. Теперь понял, где тебе место? Понял, что ты… — он опять употребил то же самое слово, тем же самым приятным голосом образованного нолдо. — Понял, наверное, когда тебя валяли в придорожной грязи, что твой рост что-то значил, только когда ты стоял в короне с гранатами на белоснежных ступенях своего дворца? Что скажешь? — Я… я… — Тургон собрал все свои силы и ответил, тщательно выбирая слова. Он ответил вполне искренне, хотя сейчас в душе у него было много разных чувств, и он мог бы сказать и что-то иное. — Я унижен и полностью уничтожен тобой. Меня насиловали, заставляли терпеть всякие мерзости, обращались как со шлюхой; но вряд ли можно было бы придумать большее унижение, чем это. На мне сейчас по-прежнему та рубашка, которую для меня шили, когда я носил ребёнка. Я сидел здесь, на кровати, с раздутым животом, в котором был ребёнок Маэглина, — даже двое его детей — и меня рвало. И мне предстоит переживать это снова. Я ничего худшего придумать не могу. Мелькор, казалось, остался доволен ответом. — А я ведь так и не видел тебя беременным. Забыл посмотреть. Сейчас у меня много развлечений. Ну да ещё увижу и пощупаю, пусть Маэглин мне покажет. Уж верно, ко мне он не станет ревновать? Тургон стоял, опустив глаза; через какое-то время он почувствовал, что Мелькор ушёл. Тут в комнату вбежал Гватрен; у Тургона было ощущение, что он всё время был где-то рядом и просто не хотел сталкиваться с Мелькором. Да и кто бы хотел? — Ты как? Как дети? — спросил он обеспокоенно. Тургон снова подхватил детей на руки; он понял, что они тоже должны были испугаться. — Да вроде бы ничего; он хотел говорить со мной, на них как-то и не обратил внимания… к счастью. Тургон вспоминал то, что говорил ему Саурон, когда заставлял лечь в постель с Маэглином. Слова его отчасти отвечали тогда тому, что думал сам Тургон; сейчас, понимая, что многое из того, что он сказал, было ложью или намеренным искажением действительности, он всё же обдумывал их, соглашаясь или не соглашаясь, думая, как можно было бы поступить иначе. Те несколько фраз Мелькора, которые он произнёс сейчас, хотя вроде бы и повторяли то, что он слышал от Саурона (до него долетело несколько обрывков фраз, по которым он догадывался и о планах Маэглина), были настолько нечеловечески отвратительны, они настолько отрицали даже не поступки Тургона, не как короля, как брата, как сына — а всё его существо, всё, с чем он родился на свет, всё, что было его жизнью до сих пор — что он не смог с этим смириться. И Тургон почувствовал холодную ярость впервые за это время; он понял, что хочет жить, что не смирится с тем, что его ещё раз растопчут, унизят, уничтожат. Он знал, что сейчас совсем один, что вся его семья погибла, что для немногих выживших он перестал существовать — но он снова был готов отчаянно пытаться существовать дальше. Если раньше ему удалось прожить несколько столетий, не подчиняясь воле Мелькора, то сейчас он готов был бороться даже за несколько часов.

***

Пенлод понимал, что до конца трёх месяцев отдыха, которые назначил Гортаур Тургону, оставалась самое большее неделя. Они об этом не говорили; но в душе Пенлода всё застыло, всё было охвачено холодом и страхом. Он не знал, что ему делать; наверное, в глубине души он ждал, что ему прикажет его король. Но он постоянно представлял себе, как в следующий раз придёт и Тургон будет в постели, полураздетый, в старой рубашке, с разбитыми губами и синяками на руках, как в тот раз, когда Пенлод впервые увидел его здесь — и будет понятно, что это означает. Сегодня Тургон сидел на кровати в старом халате; в комнате было почти темно; уже наступала осень. Из окна, которое выходило на восток, тянуло холодом. Гватрена нигде не было видно. Пенлод сел рядом с Тургоном; он хотел что-то сказать, но Тургон обвил руками его шею и Пенлод стал целовать его, обнял, и почувствовал вдруг, что под его руками тот распускает завязки халата, и что под халатом ничего нет — ни штанов, ни рубашки. За это время Пенлоду случалось касаться его, помогая переодеваться; несколько раз он скромно целовал его ноги и руки. О прикосновениях к обнажённому телу любимого он даже мечтать не мог. Лишь иногда во сне к нему приходили смутные ощущения ласки, которой так жаждал: и даже во сне такие минуты он не переживал непосредственно: это были как будто мгновенные воспоминания о том, что было некогда и чего уже не вернуть. Сейчас Пенлод безостановочно целовал его бока и внутреннюю сторону рук, перейдя на них с его губ и шеи; ему было почти больно от стыда, потому что теперь он понимал, что всю жизнь хотел именно этого; больно от сознания, что то, чего десятки лет хотело всё его существо, происходит именно сейчас. Он мог прикасаться к его сильным бёдрам, к животу, к холодной спине, целовать горячие колени, и потом выше и выше; он боялся, что причиняет Тургону боль, но, обезумев от страсти, прижимал к себе и целовал его бёдра, плечи, грудь, не сознавая, что его ногти оставляют царапины, а его губы — синяки. Он не сразу понял, чего хочет от него тот, кого он любил; он почувствовал как лицо его пылает; Пенлод не думал, что Тургон когда-нибудь позволит ему владеть своим женским естеством. — Тебе точно не будет больно? — спросил он обеспокоенно. — Нет… нет… не будет… Пенлод, пожалуйста… — Да… да… всё, что хочешь… ...Потом Тургон на некоторое время уснул. Обнимая его, чувствуя его дыхание у себя на плече, Пенлод считал себя самым счастливым существом на свете. Он проснулся, они посмотрели друг на друга; из двери пробивался слабый свет. Тургон тут же отстранился, отвернулся от него;, но в комнату никто не вошёл, и Пенлод осмелился взять его за руку. — Я хотел спросить… Натрон… ты по-прежнему его? — тихо сказал Тургон. — Нет, это было только в первые несколько дней. Прости, — ответил Пенлод. Пенлод горячо его обнял; боль от осознания их положения навалилась на него внезапно и сразу. Они были рабами, любовь которых могла быть для хозяев или абсолютно безразлична — их в любой момент могли разлучить, убить, подвергнуть насилию, или же, что ещё хуже, их чувства друг к другу могли стать развлечением, забавой. Если бы в этот момент Тургон попросил его помочь ему расстаться с жизнью, он нашёл бы в себе силы. — Ты спишь? — спросил Гватрен из-за двери. — Тебе пора поесть. — Да, — ответил спокойно Тургон, — я спал, но уже проснулся. Тургон сел на кровати и стал надевать рубашку и халат; Пенлод подумал, что, может быть, видит его обнажённым в первый и последний раз; но осмелился лишь поцеловать его спину между лопаток, чуть откинув густые пряди тёмных волос. Тургон, ничего не говоря, вышел в переднюю комнату и стал что-то говорить Гватрену; Пенлод незаметно прошёл мимо них и отправился наверх, в их с Натроном комнату.

***

Натрон велел ему разобрать иглы и другие швейные принадлежности по размеру; Пенлод пытался это сделать, но у него ничего не получалось: всё валилось из рук. — Что с тобой? — спросил Натрон. Он присел рядом с Пенлодом и забрал из его дрожащих рук длинную иглу-крючок. — Сынок, ты сам не свой. Второй раз Натрон так ласково обратился к Пенлоду, и в эту минуту он не выдержал. Он рассказал Натрону всё, что чувствовал, всё, что переживал по отношению к Тургону, всё, что произошло между ними. — Я не могу… не могу так больше, — сказал Пенлод. — Его сейчас опять будут мучить… Он не сделал никому ничего плохого, никому, никогда! Да, он неправильно поступил с этим Эолом, но он сейчас помог ему родиться снова, хотя сам невыносимо страдал; он ведь даже умолил его не умирать сейчас, не оставлять его, помнишь, тогда, когда у него полилась кровь… он мне потом говорил… Он ведь был готов его полюбить. А я вообще страдаю из-за того, кого никогда не видел. — В смысле? — спросил Натрон. — Я в жизни не видел Эола. Я тогда был в Хитлуме с Фингоном; вынужден был поехать и сказать ему, что об Аредэль по-прежнему нет никаких вестей; хотя бы не я был тем, кто сообщил ему о том, что случилось. Фингон волновался и хотел поехать в Гондолин со мной; я иногда думаю, что если бы он это сделал и мы приехали бы чуть пораньше, ничего этого не было бы, и Фингон нашёл бы какой-нибудь выход… Но что теперь говорить… — Ладно, — сказал Натрон. Пенлод поднял на него глаза, и только сейчас увидел, как он помрачнел. — Сделанного не воротишь. Ложись спать.

***

— Тургон, ты сошёл с ума, — сказал Гватрен, когда Тургон закончил есть. Сам Гватрен всегда ел очень мало. — Почему? — Ты мне можешь объяснить, зачем ты с ним спал? Зачем ты переспал с Пенлодом? Я понимаю, вы целовались, обнимались, я закрывал на это глаза; это могло быть по-дружески, допустим. Но сегодня ты ему отдался. Ты мне можешь это объяснить? Тургон весь похолодел. Пламя свечей как-то странно, волнами отражалось в серых глазах Гватрена. — Ведь Маэглин помешан на чистоте и целомудрии, — продолжил Гватрен, — как ни странно, я убедился, что среди тех, кто прибегает к насилию, в том числе и в браке, таких много. Он может быть, потерпел бы ещё воздержание, если бы Гортаур согласился ему сказать, что ты болен — в конце концов, у тебя были роды, к тому же такие странные, и ты имеешь право быть нездоровым и даже умирать от них, как Мириэль. Но что будет, если он узнает, что ты отдался другому? — Я… я просто больше не могу, — ответил Тургон — ответил точно так же, как Пенлод. — Я больше не могу так жить дальше. Я не буду его наложником, я не буду тем, на ком можно вечно вымещать свои обиды. Мне уже объяснили, что у меня ничего нет — да, ничего нет, кроме собственного тела, которым я пока могу распорядиться. Пусть он меня казнит, пусть замучает, пусть… что угодно, но я больше не буду принадлежать Маэглину — и Морготу. Не буду. — Тургон… — Взгляд Гватрена внезапно стал очень серьёзным. — Всё это время ты имел дело с Гортауром. Гортаур — существо очень жестокое, лживое, но рациональное; он будет пытать тебя, чтобы что-то узнать или потому что ему интересно, насколько и где тебе будет больно. А Мелькор… Ты понял, почему ему так нравится Маэглин? Он точно так же, как Маэглин, считает себя обиженным, и готов причинять невыносимую боль всем, кого считает виноватыми в своих бедах. Для Маэглина это ты и твои подданные, для Мелькора — это все, до кого он может дотянуться. Ты просто не можешь себе представить, что он может сделать с тобой. С Пенлодом на глазах у тебя. С твоими детьми — я знаю, ты их не любишь, но тебе не может быть их не жалко. Ты его очень и очень плохо знаешь. Гортаур может пытать тебя, чтобы что-то узнать. Мелькор может дать тебе годы бессмысленных, невыносимых мук, когда ты уже не сможешь сдаться, отступить, сломаться — потому что ты уже сдался, а ему всё мало. — Я сошёл с ума, да, я знаю; и, наверное, немножко эгоист, — ответил Тургон. — Если ты спросишь, готов ли я был поплатиться вечными муками за час счастья, который я подарил тому, кого полюбил — я не знаю; наверное, я сделал это, не подумав. Я уже не смогу избежать расплаты, но… Тургон встал из-за стола и тут почувствовал внезапную слабость, вызванную страхом и волнением; он почти выбежал в спальню и бросился на постель. — Я хочу тебя утешить, — Гватрен обращался к нему через дверь, сидя за столом. — Вечно это не может продолжаться хотя бы потому, что ему надоест. Моргота интересует только Моргот. Он самый изменчивый из Валар; он переключится на другие воображаемые обиды и воображаемых обидчиков. Какой-нибудь другой Феанор сделает что-то красивое, другой Тургон построит удивительный город — и всё начнётся снова. — Почему же ты служишь ему? — спросил Тургон. — Я служу Гортауру, — покачал головой Гватрен. — Это неправда, — сказал Тургон. — Служа ему, ты служишь и Морготу. — Я служу лично Гортауру, — жёстко ответил Гватрен. — Запомни это. — Я со слов Натрона понял, — сказал Тургон, — что ты перешёл на их сторону, побывав в подземельях Ангбанда? Ты, наверное, как и Маэглин, считаешь себя героем, принявшим почётные условия? Гватрен подошёл к нему, зайдя в тёмную спальню; его чёрный силуэт на фоне светящейся двери показался Тургону жутким; лица он не видел, только смутные отблески жёлтого света в белокурых волосах. — Не очень умно с твоей стороны, Тургон, злить того, кто никогда не проявлял к тебе нерасположения и никогда не делал тебе ничего плохого. Особенно если ты хочешь не так, а хоть как-то жить дальше. — Я… Гватрен, я просто тебя не понимаю, — признался Тургон. — Ты сам говоришь, что Саурон ведёт себя рационально. Несмотря на то, что сказал Натрон, я не верю, что ты стал слугой Гортаура просто потому, что не выдержал мучений. Я очень хотел бы знать, как вы с ним договорились и что он тебе обещал. Тем более, что ты, опять же судя по словам Натрона, выдержал намного больше, чем Маэглин. Ну почему же ты сдался? — Я могу тебе сказать одно. Я бы думал о тебе намного хуже, чем сейчас, если бы ты на моем месте не согласился. Гватрен вышел, хлопнув дверью. Тургон страшно разозлился на себя. Ведь Гватрен действительно, скорее всего, не хотел ничего плохого; он просто не знал, как себя повести, когда окажется, что его подопечный распорядился собой так, как не должен был.

***

На следующее утро Натрон приказал Пенлоду следовать за собой вниз, в темницы. Его замутило, когда он увидел в холодном подвале, где было намного холоднее, чем на улице, лежавшие на каменных столах трупы — в основном эльфов и двух-трёх людей. Натрон достал небольшую металлическую коробочку. В ней были швейные принадлежности, но не совсем такие, как для шитья — здесь были странные иглы, крючки, и нити были не цветными и мягкими, а толстыми, жёсткими, белыми и чёрными. — Будешь учиться сшивать раны. Мне помощники нужны. Садись, — и Натрон подвёл его к одному из умерших. — Смотри сюда… — Мне… это надолго? — спросил Пенлод. — Видимо, насовсем, — жёстко ответил Натрон. — А что, мёрзнешь? Вон возьми тёплое одеяло там, на полке. …На третий день Тургон не выдержал, и к вечеру, перед ужином спросил Гватрена: — А… Пенлод… его ещё пришлют сюда? Гватрен молчал. — Я его ещё увижу?.. — Скорее всего, нет, — ответил Гватрен. — Ладно… — сказал Тургон. — Тогда… Тогда, Гватрен… можешь ты передать мне что-нибудь от него? Прядь волос или лоскуток от платья… Я понимаю, что это могут тоже у меня отнять, но… хоть ненадолго. — Хорошо, — равнодушно сказал Гватрен, — я что-нибудь принесу.

***

*** На следующее утро Гватрен разбудил Тургона очень рано; было ещё совсем темно. — Давай, быстро мойся и одевайся, уже утро. — Так рано… Я и без тебя это мог бы сделать, ведь я уже не… Ты не обязан меня будить, в конце концов… — Я сказал — немедленно. Что-то в тоне голоса Гватрена вызвало в душе Тургона странные чувства; он оглядел комнату, окна, шкафчик с лекарствами; на полу снова валялся огрызок яблока — вчера к нему заходил Маэглин посмотреть на него и приносил с собой детей. Он послушно выполнил приказание Гватрена, надел то, что Гватрен дал ему, с трудом застёгивая незнакомые, большие чёрные агатовые пуговицы. — А теперь, — сказал Гватрен, — пойдём со мной.