Обнажая...

      А поутру Его руки всегда холодные, будто и не помнят, будто и не они это в лунном сиянии ночи вначале согревают его, а потом опаляют своим жаром. А сам Он — весь яркий, будто сотканный из миллиардов сияющих нитей — восхитительно прекрасный и такой всегда желанный для него, что при взгляде на Его гордую и статную фигуру что-то теплится внутри, что-то не имеющее названия, что-то новое, но такое пленяющее, заключающее и подбрасывающее сердце, заставляющее его самого трепетать и краснеть как мальчишку, теряясь в мёдных глазах, пылающих для него жаром, могущим сжечь без остатка, но от чего-то не ранящих.       Но поутру Его руки всегда холодные.       Он не видит, может, но позволяет себе лишь чувствовать. Закрывает глаза, когда хочется прикоснуться, когда рука уже тянется к образу того, кого многим пытались разрушить. Закрывает глаза, когда чувствует на висках шершавые пальцы, такие обжигающие и причиняющие боль тогда, когда ему хочется видеть в этих прикосновениях больше, чем дружеское участие. Но это никогда не бывает больше. Не может быть больше, несмотря на жар Его рук.       Он старается, делает всё для Него. Бегает, ищет эти письма, марает руки в чужой крови — багряной и вязкой, смердящей так, что щиплет под кожей. Он никогда не любил этого. Он никогда и никого ещё не любил так сильно. И от того ему кажется, что это, конечно же, не напрасно. Он никогда ещё не ошибался так сильно.       Эмприз-дю-Лион ранит ещё больше, он читает эти записки, сделанные рукой человека, которого они должны обезвредить, найти его слабые места и… ему тошно от картины, что встаёт перед глазами, от тел, насквозь проросших лириумом, от алого сияния, что режет глаза, от всего, что он видит в том проклятом карьере. Но это становится неважным, когда мёдные глаза загораются неистовой жаждой, чувством сильнейшим в своей неправильности, чувством (теперь он ясно это понимает) всепоглощающей ненависти и чего-то убивающего всполохи надежды в его израненном разуме.       Понимание собственной усталости и бессилия приходит лишь после поимки и сражения с тем, кого он хотел бы ненавидеть так же сильно, как ненавидит его тот, кто стоит сейчас по его правую руку — эта ненависть могла бы быть их общей, той нитью, что протянулась бы и окрепла между ними. Так ему кажется. Хочется, чтобы казалось именно так. Но он не чувствует ненависти. Между ними нет ничего общего, кроме, должно быть, цели остановить Корифея. Но это не кажется важным. Другое ведь тщетно.       Жалость стынет на кончике языка, срываясь спасением тому, кого он так и не смог возненавидеть.        А позже Он скажет, что это всё зря, что жизнь этого чудовища, понимающего всё то, что творит, больше не годится ни на что. ОН будет разочарован и, конечно же, зол, а ему тогда неистово захочется прикоснуться к Нему, смять шёлк волос, притянуть к себе, вдохнуть Его запах, а потом смешать со своим собственным. Но именно тогда он этого не сделает. Собственно как и никогда до.

***

      Коридоры Скайхолда холодные, наполнены тусклым светом и свистом горного ветра. Он доходит до дыры в стене у ставки командования, которую отчего-то так и не велел заделать. Ему нравится смотреть на то, как там, вдали от него, кости земли, покрытые белым саваном, устремляются в безоблачное небо.       Протянутая рука, и ветер, играющий мелодию на его жилистых пальцах.       Его мысли впиваются в мозг раскалёнными иглами, когда он думает о той удушающей реальности, образовавшейся вокруг него, сплетённой из множества несбыточных надежд и желаний. Жалость к себе — это не то, что ему должно испытывать. Жалость к другому — это то, что его губит. Что-то рвётся внутри, неимоверной тяжестью давит на органы, подступает к горлу, и он сглатывает комок стылой горечи. А потом, слыша шаги по хладу древнего камня, проводит пальцем по линии губ в нелепой попытке её выпрямить.       ЕГО всегда горячая ладонь обжигает, как никогда прежде. Приветствие паром опадает с его ещё никем не тронутых губ, растворяясь в дыхании Того, кого он всегда до боли рад видеть. Улыбка Его тёплая, неровная из-за шрама, лишь части Его образа, но той, что кажется, по-особенному красит. Улыбка слишком нужная ему одному, опаляющая щеки жаром. Улыбка, что невольно вызывает ответное движение губ, но не так, как бы ему этого хотелось.       Он часто приходит в ставку последним, когда его советники уже находятся там. Он всегда заходит туда раньше, идя впереди того, чью удаляющуюся спину ему так нелегко видеть.       Их обсуждения — никогда краткие, а принятые решения — продуманные и взвешенные. Они часами стоят там, склонившись над деревянным столом и передвигая по карте фигуры. В эти моменты ему дышится легко и открыто, он не видит Его, чувствует рядом, когда всего лишь выполняет то, что было на него возложено. Свои чувства он всегда отставляет за массивной дверью. Но однажды не выходит. Это происходит, когда он поднимает голову и видит луч солнца, ласкающий волосы цвета пшеницы, играющий в них, могущий их касаться. Звук — почти стон, слетевший с губ, и его взгляд, пойманный Этими невозможными глазами. Тогда он теряется. Не может взять себя в руки. Что-то будто царапает глотку, взбирается выше — немая горечь тлеет на языке. Он замирает на мгновение больше позволенного, но видит лишь вопрос, застывший на Его лице. Тогда лишь кивает, будто задумавшись, кивает и Он, будто что-либо понимая.       Тем вечером его постель как никогда холоднее и жёстче — крутится, не может уснуть, топит в себе свою же слабость, а когда не выходит, встаёт, набрасывая рубаху, чувствуя ногами шершавость камня, подходит к окну, вглядываясь вдаль. Но мысли не то, что быстро уходит. Он хочет отвлечься от этого, забыться хотя бы на ночь. И следом, будто вспышка, идея о том, что он мог бы выпить того убойного пойла. Он слишком быстро выходит из комнаты.       В таверне шумно, отовсюду слышны голоса и удары кружек. Спину Быка он замечает сразу — подходит неслышно, кивая в ответ на приветствия всех, кто сидит за стойкой. Ему думается, что Бык уже выпил слишком много, но на самом деле Быку никогда не бывает достаточно. Ему кажется, Бык понимает всё с одного взгляда. Уверяется в этом, когда тот встаёт, кладёт на его плечо свою здоровенную руку и отводит в сторону, захватив со стойки две больших кружки — таких, что лишь в ладони Быка и способны уместиться. Они садятся за столик, что вроде и на виду, но как-то не привлекает чьего-либо внимания. Возможно, все слишком тактичны, чтобы обращать его на них. Вернее думается о том, что никому до них нет дела.       Бык молчит, протягивает ему кружку, ждёт, пока сделает первый глоток, а после того, как закашливается, хлопает по спине, и так несколько раз. Ему кажется, что это лучшая поддержка. Не то чтобы он знал другую.       — Знаешь, Босс, это совсем не выход! Тебе бы встряску какую устроить, поохотится на драконицу, выбить всю дурь из себя и парочки венатори в придачу с красными, — мечтательным взглядом. — Или там прожечь дыру в одном из костюмов Дориана – что, думается мне, действеннее всего.       Улыбка красит его губы, когда он смотрит на Быка и задумывается о последствиях его предложения.       — Я бы, конечно, сам не рисковал! Всё же, не хочется чтобы: «Только попробуй, животное! И твоя штуковина превратится в кучку маленьких горелых останков!». Хотя…       А после этого взгляд Быка мечтательно-лукавый. Он ведь сам представляет эту ситуацию, только с разными для него и Инквизитора последствиями. Они встречаются осмысленными взглядами, салютуют друг другу и залпом опустошают свои кружки — Бык быстрее, а он, закашлявшись боле прежнего, или уже не так сильно?       Утром он просыпается в своей постели, полностью раздетый, прикрытый куском медвежьей шкуры, мех которой щекочет кожу. Обводит взглядом свою комнату, замечая на тумбочке вчерашнюю рубашку и те же штаны, на которые он, вспоминается, пролил немало пойла! Ладонь устало проходит по лицу, прикрывая веки, в которые кто-то должно быть насыпал зудящего порошка. Во рту его сухо и мерзко, нестерпимо хочется пить, но тело — такое расслабленно-вялое, что ему не думается о возможности поднятия с кровати. Но как же хочется пить!       Что-то гремит на лестнице, падает, создавая ещё больше шума, и ударяется о дверь.       — Босс, я вхожу!       В следующий миг на пороге возникает Бык с широченной улыбкой на лице и кувшином, О,СОЗДАТЕЛЬ!, прохладной воды. А следом заходит Варрик, держащий в руках кружку.       — Нам с Малышом подумалось, что это, — указывая на кувшин. — С утра тебе явно не помешает!       Благодарность затапливает его до краёв, до того, что приходится прикрыть глаза, чтобы она не полилась из них тем, что другие не должны видеть. А в следующую секунду его ладони крепко обхватывают кружку (ту самую, что лишь для Быка кружка), а потом он пьёт — жадно и глубоко, так что влага катится по его подбородку, стекая на грудь, служащую полотном для росчерков шрамов. Когда открывает глаза, то видит перед собой ухмыляющиеся лица. Немой вопрос, заключён в приоткрытых губах на его лице. А они смотрят на него ещё секунду, чтобы потом разразиться смехом.       — Босс, если бы я знал, что увижу тебя в ТАКОМ состоянии после моей выпивки, давно бы напоил, даже без твоего ведома и согласия, — рука Быка тяжёлая, когда хлопает его по плечу.       — Я вообще удивляюсь твоему весьма сносному виду, после той убойной хреновины, что Малыш ласково именует выпивкой, там ведь только Посверкунчик и устоял, но у него, как мы знаем организм провиненный, да и тевинтерская магия — это нам не фокусы парнишек в юбчонках! — Варрик, что изображает какое-то неясное движение бровями, косясь на Быка.       — А он и не устоял, — Бык улыбается после этой многозначной фразы, большими пальцами указывая на себя и издавая рык. — Потому что перед Железным, мать его, Быком ещё никто не устоял!       — Воу, воу, Малыш, полегче! Стены то хрупкие, смотри, ещё и они не устоят, тогда уж точно никто твою репутацию не оспорит!       — Всем расскажешь, ну? — стараясь поддеть того рогом.       — А то, как же! А то, как же! — казалось, не обращая на попытки Быка никакого внимания. — Только дыру во мне своим рогом не проделай, а то и рассказывать некому будет, а я, знаешь ли, хорош в этом, — на этот раз поигрывая плечами.       Он смотрит на них и думает о том, что они и все обитатели Скайхолда — это лучшее, что с ним когда-либо случалось. Бык выглядит грозным, пока не заговорит. Варрик кажется беззаботным, пока не узнаешь его лучше. Они сидят здесь втроём, зная друг друга так мало времени, но ему кажется, что это уже не тонко — их дружба не то, что рвётся.       Минуты обернулись бы в больше чем бесконечность совместно проведённого времени, но ведь у них всех есть то, что должно быть выполнено. Их разговоры и вечера со всеми в таверне позже станут чем-то часто-прекрасным для них и него в первую очередь. Он не знает об этом, но их счастливые лица говорят о многом.

***

      Это ощущается бушующим потоком пробежавшего сквозь него времени.       То было многим раньше того, как был пойман тот, о спасении которого он почему-то так и не пожалеет.       Он никогда ещё не чувствовал себя таким жалким. Его тело и разум, как окажется позже, слишком изранены для того, чтобы продолжать всё это.

***

      В последнее время ночи тёплые, а небо в крупинках сияющих звёзд. Его шаги не слышные, когда спускается по лестнице и мягко ступает по земле. Казалось, бездумно идёт куда-то, но когда подходит к стойлу, понимает, что просто давно не виделся со своим верным другом, в суете последних дней забывая мчаться с ним по земле, песку или камню – неважно чему, но, чтобы так – до потери дыхания, до свиста ветра в ушах, и запаха, дурманящего запаха свободы, иллюзорной, но такой желанной.       Маh’e подставляется под его ладонь, прикрывает глаза, фыркает и ведёт головой в сторону, потом смотрит на него своими черными глазами, одновременно радуясь и коря его за то, что не приходил так долго. Он безмолвно, лишь своим взглядом просит прощенья, а Mah’e выжидает, затем моргает и склоняет голову для того, чтобы в следующий миг её обхватили ладони единственного не только человека, но и существа в целом, которому было позволено восседать на его гордой и мощной спине.       Его ладони слегка влажные, а кожа Mah’e мягкая и тёплая. Они стоят неподвижно, но это не то, что бывает часто. Он сожалеет о невозможности отправиться в путь прямо сейчас, ведь идея о прогулке в горах тогда, когда на небе сияют звезды, манит его, однако, осознание опасности отрезвляет. Mah’e знает об этом, поэтому позволяет ладоням задержаться на своей голове дольше прежнего. А он не торопится уходить.       – Я бы мог раскрыть свою душу, навстречу закату открывая врата…       Слова, не звучащие в тиши ночи. Сокрытая в них откровенность, набатом бьющая в голове.       Часовой, спрашивающий всё ли в порядке. Он уже давно не в порядке. Но это не то, о чём услышат другие.

***

      Запах морской соли щекочет ему ноздри, вид позеленевшего Дориана щекочет другим нервы. Штормовой берег — это не то место, куда ему нужно было вернуться. Штормовой берег — это то место, в которое ему захотелось вернуться. Здесь нет ничего стоящего и примечательного на первый взгляд, но именно запах всегда неспокойного моря дарит ощущение жизни. Он просто прогуливается по берегу, дыша полной грудью. Варрик и Бык идут следом, не нарушая музыку моря своими речами. Дориан где-то там, оставшись в палатке, запивает свою нелюбовь к этому месту сладким вином. Просто они всегда и везде теперь вчетвером. Просто Дориан сам захотел пойти с ними, несмотря на тошноту, вызванную одним лишь видом качающихся волн. Просто и с ним так бывает.       Он опускается на колени и зачерпывает холодную влагу, растирает пальцами крупинки соли, подносит ладони к лицу и дышит, дышит — дышит так глубоко, как никогда прежде. Его грудь, кажется, освобождается от тисков, крепко сдавивших её. Однако лишь стоит глазам поймать золотой росчерк, тиски давят вновь. Ему не дано дышать свободно, не дано душе взлететь к солнцу. На земле есть солнце другое, оно лучами сдерживает его разбивающееся сердце, оно лучами его не греет — оно такое, что однажды лучами его пронзает.       Бык и Варрик его охраняют.       Порождения тьмы возникают, будто из неоткуда. Он слышит хлюпающий звук выходящей из их тела секиры и свист, рассекающего плоть болта. Поворот и огненный круг, сжирающий их останки. Верным движение посоха посланный электрический разряд, следом за барьером, окутавшим фигуры его верных друзей. Он не ставит барьер на себя. Он не допускает и мысли о смерти. Ему никогда не думается о желании соприкосновения со скверной в моменты, когда когти порождений тьмы слишком близки к его коже. Миру этому он так ведь нужен. Как жаль, что Ему он по-другому не нужен. Скверной испорченные тела вновь охвачены магическим пламенем. Он сжигает всё дотла. Этой заразе нет места в свете этого морского дня.       Потные и уставшие они возвращаются в лагерь. Вечером, сидя у костра, смеясь над байками Варрика, ловя взглядом мимолётные соприкосновения рук — больших и серых, изящных и злато-загорелых. Он улыбается им, когда встречается взглядом с каждым, они улыбаются в ответ, всё подтверждая. Пламя костра ласкает сухие поленья, они трещат, охваченные его жаром, пуская искры-стоны в черноту ночи.       А где-то там, вдали, у широкого окна стоит человек, смотрящий на звезды, думающий лишь о том, чтобы вернувшись скорей, властитель его дум был в порядке. Он ведь никогда не был тем, кто мог бы принять то, что не было правым. Он был глупцом, он травил себя желчным ядом. В сиянии звезд он видел глаза, страдающие от его обмана. Он ненавидел себя в моменты, когда был рядом…

***

      Возвращение в Скайхолд занимает много времени. Ему кажется, что за эти дни он успел изучить каждый камешек на Штормовом берегу. Они идут небольшим отрядом, когда на дороге встречают хрупкого вида женщину, облачённую в запылённые одежды и просящую их о помощи. Там, дальше по тракту есть деревушка, а в ней люди умерли от неизвестного, будто заснули ночью, а поутру их тела оказались холоднее льда и зеркало не потело. Женщина смотрит на них своими белёсыми глазами так пронзительно, будто и не слепа вовсе. Она просит о помощи, а он ведь ещё никому в ней не отказывал.       В деревушке веет смертью. Кончики пальцев леденеют, а изо рта пар выпадает белыми клубами. Он сомневается в том, что здесь ещё есть, кому помогать. Они идут дальше, через стройные ряды домиков, весьма ухоженных, несмотря на непростое время, заглядывая в каждый и видя закоченевшие тела людей с застывшими на лицах выражениями безмолвного крика, будто кошмар во сне видят. И это именно то, что его устрашает. Женщина идёт с ними и перед каждым телом опускается на колени и шепчет что-то на непонятном языке. Ветер, приносящий с собой ещё больше холода, подхватывает её слова и будто протяжно воет.       Они должны предать эти тела пламени. Дориан говорит о возможности разговора с мёртвыми. Одного, уже не человека, достаточно, чтобы узнать причину. Он знает. Он сам может это сделать.       Когда все тела, завёрнутые в одеяла, уложены рядом, он замечает то, на что до этого не обратил внимания. Все эти тела — тела мужские. Женщина, приведшая их сюда, смотрит куда-то вдаль. В этой деревушке уже действительно некому помогать.       Он читает заклинание и наблюдает за тем, как огонь медленно обнимает каждое тело, проходит много времени, прежде чем он растворяет в себе последнее. Женщина всё также смотрит вдаль.       В одном доме они нашли человека, сидевшего возле камина — выражения крика не было на его лице, на щеках давно застыли слезы. Именно с этим человеком они будут говорить, его душа ведь точно не спокойна.       Дориан опытнее и знает больше в этой области, но в этот раз он читает заклинание сам, будто освобождая его от этой ноши.       Первые секунды ничего не происходит, а потом тело изгибается, и страшный вопль разрывает тишину округи. Мужчина кричит и, извиваясь, будто рвёт на себе кожу, пытаясь избавиться от плоти. А потом Дориан делает взмах посохом, и мужчина успокаивается, а в следующую секунду поднимает голову и тянет руку к стоящей рядом женщине, шепча слова, отдающие болью: «Прости меня. Прости нас всех!». Женщина падает на колени и хватается руками за голову, а потом захлёбывается рыданиями.       Им не сразу удаётся успокоить её, а когда она приходит в себя, они видят ее глаза или уже не её вовсе, радужка которых полыхает синим пламенем, а потом она начинает говорить с ними голосом из самой тени:       — Она отомщена. Никто здесь больше не умрёт.       Обречённые «некому больше умирать» не срываются с его губ, он ловит понимающий взгляд Дориана, и, наклонившись к женщине, прикасается к её плечу, пока Дориан заклинанием удерживает её на месте. Он ведь уже не раз видел такое.       — Почему эта женщина? — он говорит тихо, будто шепча слова, но слишком быстро, ведь дорога каждая секунда, а ему необходимо узнать.       — Отчаянье…       — Кричали во сне, но аккуратные дома, еды в достатке, здоровые все…       — Похоть…Предназначалась другому…Все её возжелали…Отчаянье…Сон, что стал кошмаром…       — Она просила за них? Не желала их смерти?       — Её давно уже нет, мы едины.       — Все мертвы, никого не осталось?       — Лишь те, кто больно сделал, никто больше.       — Их много.       — Они боль её… Не желала их смерти…Умерли вместо неё… Отчаянье…       А потом будто вспышка, картинки в его голове — молодая девушка с венком из полевых цветов, кружится счастливо и беззаботно. Новая вспышка — и чужой взгляд, пойманный её глазами, взгляд, что пугает. Вспышка — и десятки мужчин, терзающих её тело. Вспышка — желание смерти, но вместо этого, дух, пришедший на помощь, словами утешивший её. Вспышка — годы жизни, где-то там, далеко отсюда. Вспышка — родные места, и трупы, окоченевшие во сне. Вспышка — просьба о помощи. Вспышка — она так и не узнала, что они едины…       А потом снова взгляд в синее пламя. Ткань под ладонью тлеет, растворяясь в пространстве. Ему лишь видится в мареве силуэт духа или уже демона. Тело женщины всё ещё перед ним. Секунда на осознание того, что он не должен отпускать. Секунда, чтобы понять, что не знает, где правое. Секунда, чтобы за криком Дориана, услышать рёв Быка. Мгновенье, чтобы увидеть конец секиры, торчащий из прорубленной груди. Мгновенье позже, чтобы не быть оглушённым ужасным криком, что не издаст демон, так и не вышедший из тела.       — Демон, – Бык, выплёвывая это слово.       — Они едины, – он, закрывая женщине глаза.       Он поднимает тело женщины на руки и кладёт его на кровать, укрывая овечьей шкурой. Когда они молча выходят из дома, он не оборачивается, чувствуя спиной жар обнимающего её тело пламени.       Вся деревушка будет сожжена ими дотла, чтобы даже напоминания ни у кого об этом месте не осталось. Огонь растопит мёрзлую смертельную стужу.       Остатки лириумного зелья плещутся на дне, при его шагах к повозке с солдатами инквизиции. Они будут молчать до темноты ночи, до тех пор, пока видения огня не заставят их выговориться. Потому что демоны бывают и такие. Он давно уже понимает, что «правое» слишком относительно.

***

      Скайхолд вновь, будто незримо меняется, сколько бы раз он не возвращался сюда, а этот древний замок видится каждый раз по-новому. Жозефина с лёгкостью сбегает со ступенек, спешит поприветствовать каждого, а после вручить лично ему в руки отчёт о проделанных работах – они, наконец, полностью сменили внутреннее убранство на черно-красное, то, что Дориану и почему-то ему, выросшему в Оствике, особенно по вкусу.       А потом они просто говорят о всяком, сидя в кабинете Жозефины. Время за этими разговорами летит незаметно, но когда его взгляд зацепляется за гобелен с изображённой на нем собакой, он как-то разом замолкает. Жозефина спрашивает всё ли в порядке, а он вдруг понимает, что никогда ещё не врал близким ему людям и…Что же, ему и не хочется начинать.       – Кажется, я устал больше, чем мне казалось по прибытии, – в слабой попытке улыбнуться.       – Ох, милорд! Я вновь заболтала Вас! Пожалуйста, пойдите, отдохните!       Он, конечно же, так и поступает – встаёт и, извинившись, уходит, поднимается в свою комнату, размешивает в кружке сонных трав и… А дальше всё как обычно бывает с ним в этом месте – он просто засыпает тем самым желанным снов без сновидений.

***