Обнажая...

***

      Просыпается, когда на небе рассыпаны миллиарды звёзд — сияющих крупинок, не знающих о состоянии этого мира, появляющихся на чёрной ткани не зависимо от чего-либо. Он, как и всегда босиком выходит на балкон, смотрит на горные хребты, ласкаемые сияющим небом, чувствуя как ветер, играя с полами его рубахи, щекочет и холодит разгорячённую ото сна кожу. Он с детства имеет эту привычку — просыпаться по ночам и смотреть на небо, не всегда звёздное, но всегда прекрасное для него в любом его состоянии. Но сегодня холодно, он не может долго стоять на древнем шершавом камне, чувствуя, как ступни его медленно сковывает холодом. Он, всегда так любящий холод и снег, отчего-то пал под чарами солнца, его стихии — огня, того самого, благодаря которому всё вставшее на пути дотла сгорает. Огонёк, порождённый магией, ласкает его руки.       Но поутру его руки всегда холодные…       Огонёк исчезает, растворившись в ладони. Ему вдруг думается, что раз ночи заметно холоднее стали, нужно перевести тех, кто заключён за стальными прутьями двери, там, на нижних ярусах этого замка, стены которого никакое солнце прогреть не в силах, куда-нибудь повыше, а возможно натаскать им шкур, ведь Скайхолд хоть и огромен, но полнится людьми и свободных комнат практически не осталось. Уже поздно, нужно бы до завтра это отложить, но он выспался достаточно и поэтому сейчас вполне может пойти проверить состояние тюремных камер.       Его шаги неслышные, а одеяние из мягкой чёрной, расшитой белым орнаментом ткани, не вызывает и малейшего звука при движении. Он удивляется отсутствию стражи на своих постах, но возможно так и заведено у них, он ведь никогда особо не вмешивался в то, что было Его прерогативой. Стражи нет и на нижнем ярусе, и он уже уверен в том, что и там, у водопада, он её не увидит. Внутреннее чувство не кричит об опасности. И он подходит к двери, что, почему-то приоткрыта, но всё же не спешит заходить во внутрь.       А в следующую секунду так и застывает возле неё, не делая больше и шага. Там за этой дверью, в помещении, где шумит, бросая вниз свои тяжёлые воды многолетний водопад, стоит тот, кого вот именно сейчас здесь он ожидал увидеть меньше всего.       Не стоит. Нет. Заносит ладонь, сомкнутую в кулак, для очередного удара по лицу того, кто вызывает в Нём так много эмоций.       Самсон не в тюремной клетке, еле держится на ногах, улыбается безумно от чего-то, слизывая кровь, капающую с разбитого носа, потом сглатывая и смотря с вызовом, чтобы снова подставляться под удары, которые, кажется, доставляют ему какое-то извращённое удовольствие. Он хочет прекратить это — Самсон болен, слишком слаб, не может ответить, дать отпор Его силе, не в состоянии…       Он замирает, сделав лишь шаг, потому что в секунду его движения, Самсон, падший и немощный Самсон, притянут за край окровавленной рубахи, притянут Его рукою, притянут слишком близко к Его лицу, лишь для того, чтобы в следующий миг Ему сомкнуть губы в поцелуе-укусе на залитых кровью губах, мазнуть ими по губе верхней, а после заключить в них сломанную перегородку острого носа.       — Оттолкни, — еле слышно срывается с губ, сжавшего зубы, смотрящего на всё это человека. — Пожалуйста, оттолкни…       Окончание фразы застревает в его горле в момент, когда Его руки смыкаются на костлявой спине Самсона, и они оба, будто подкошенные, падают на колени. А дальше он видит жилистые пальцы Самсона, скользящие по лицу человека, к которому он даже в мыслях не смел прикасаться. А Самсон смеет — Самсон играет с этими золотисто-пшеничными прядями, оттягивая их, наклоняясь и вдыхая их аромат, Самсон ловит Его волевой подбородок и, наклонившись, слизывает с Его лица капли собственной крови, что всё также продолжает медленно вытекать из его носа, Самсон… Его тошнит от всего, что видят глаза, которые жжёт так, будто под ними не солёная влага, а тлеющие угли останков его разбитых мечтаний. Но тело, будто налитое свинцом, и шага сделать не в силах, чтобы спасти его от Того, чьей вид сейчас его глупое юношеское сердце умерщвляет.       «Это ведь не может быть правдой, так…» — мысль, что также сгорает, когда Он сцеловывает красную с металлическим привкусом влагу, когда Его руки, проникая под изодранную рубаху, скользят по телу Самсона, когда Он придвигается ближе и целует Самсона так нежно, словно обрёл что-то, что может быть разрушено при движении неосторожном, будто не Его кулак до этого бил Самсона по лицу, что обласкано сейчас Его же губами.       Ему хочется кричать от той картины, что порождает чувство, сдавливающее все внутренности, кромсающее их на куски, бросающее их кровавые ошмётки в гниющие воды его обречённой покорности всему происходящему. Он ещё никогда не хотел так сильно собственной же магией выжечь себе глаза.       А Самсон глаза собственные прикрывает, млея под Его прикосновениями, не целует сам, просто принимает то, что с упоением ему даётся. А потом позволяет стону слететь с губ, ведь Его рука, уже заметно ниже линии поясницы, скользит и сжимает там, где пульсирует и жарко. Самсон приоткрывает губы, и струйка слюны стекает с них, смешиваясь с кровью, падает и теряется в пшеничном поле, склонённой к его груди головы. Дыхание Самсона тяжёлое, глаза закатываются, когда вскрикивает почти неслышно и будто разом обмякает. Обмякает и Он, сползая по хладному камню, переворачивается на спину, устраивая голову на бёдрах, что всегда были слишком жёсткими.       Тошнота уже нестерпима, ладонью прикрывая рот, сжимая до белых костяшек.       А после, встречаясь взглядами с тем, к кому он даже сейчас не испытывает ненависти.       Взгляд Самсона не насмешлив, он лишь слегка смежает веки, крепче обнимая сияющий в свете солнца профиль, будто безмолвно заявляя о своих правах на Него.       А его взгляд скользит по этому самому профилю, впитывая черты никогда не бывшие умиротворёнными при свете дня, и думает теперь, осознавая ясно то, что он бы конечно так и не решился ни на что, и лучше пусть так, если такое способно покой Ему подарить.       Ведь оказалось, что поутру Его руки лишь для него холодны.       Лицо Его, освещённое всполохами рассвета, в ладонях застывшее покоем, спящее, ресницы-лучики, дрожащие под еле уловимыми движениями век, дыхание, будто шёпот, греющий воздух — пляс тени и света на их фигурах, в больном изломленном представлении о том, что может быть олицетворением любви. И он беспомощен в снедающем его одиночестве, сдавшийся, не смевший даже бороться за что-то, думающий, будто знающий о том, что к Его образу не имеет права прикасаться, очерняя его больше, мыслями-червями, что никогда не способны выесть мораль, что заложена в голове, полнящейся запретами о том, что не право.       А вот оно как оказалось…       Под ладонями испещрённое ранами-трещинами тело массивной двери ощущается как единственная связь с реальностью, он словно в тумане прикрывает её плотно, бредёт после на ногах, словно с раздробленными в них в мелкую труху костями. Всё болит внутри, не понимает даже эфемерно или правда всё настолько там надломилось. Выходит из стен-клеток, падает тут же на землю, мёрзлую после уходящей ночи, глядит в небо, а на нем будто разом потухли все звезды, закрывает глаза, и отдаётся в объятья пламени…

***

      А когда в раз следующий глаза открывает, находит себя в своей же постели, в рубахе, что не имеет ни пуговиц, ни завязок, в походных штанах, но никак не в чёрном костюме с белым орнаментом, в котором всегда ходит по Скайхолду. В мгновенья первые ему думается, что это просто потому, что кто-то, возможно, успел не дать разрастись пламени, потом перенёс его, потерявшего сознание, сюда и переодел в другую одежду, ведь чёрно-белое больше не пригодно к носке. Но эти мысли растворяются в голове, когда замечает, что его одеяние, все там же, лежит себе свёрнутое в комоде у окна, и ни следа от огня на нём, всё целое и пахнет мыльным корнем.       «Это ведь снова был сон…»       А после смотрит в зеркало — человек перед ним будто под тяжестью лет осунувшийся, с тенями глубокими под глазами, что потухшие сейчас, и звёздами, кажется, никогда и не могли сиять, губа нижняя его прокушена и уже опухнуть успела — разом весь свет из него пропал, и волосы цвета савана, укрывающего горы, совсем потускнели.       Метка вдруг загорается ярко, болью прошивает всё тело. Ладони на лице, пальцами давят на веки, сжимает зубы сильнее, губы белеют, а он захлёбывается звуком-рёвом, падает, прижимает к коленям голову, закрывая её руками, будто в коконе ища защиту, раскачивается и кричит громко и больно. Открывает рот, глотая воздух, ранящий лёгкие, смотрит вдаль безумно с глазами полными невыносимой влаги — он так себя ненавидит в моменты непозволительной слабости. Он так…       Чьи-то ладони ложатся на плечи, сжимают, заставляя подняться. Он приоткрывает веки, видит блестящую пряжку, оборку дорогой ткани и… Отпускает себя, прижимается к груди того, кто ласково сейчас гладит, кажется, без слов понимая всё, что с ним происходит. Давно уже, должно быть, понял.       Дориан не говорит ему ничего, лишь ведёт к кровати, опускается вместе с ним, ловит его сведённые нервной судорогой руки, держит их бережно, глядит в глаза, в ладонь заключает щёку, соприкасается лбом, а после обнимает.       Они оба сейчас на себя не похожи, не блистают, одаряя всех своими улыбками-лучами — Дориан спокойный и мягкий, дарящий покой и ему, он — напряжённо колкий, боящийся оживить в первом движениями-воспоминаниями загнанную глубоко боль.       Ему не хватает дыхания первые секунды, когда успокаивается, не кричит больше надрывно, но глотает большими порциями, почему-то затхлый сейчас воздух, кашляет от этого и  задыхается снова. А потом дышать уже легче, чувствует мерзлоты горной прикосновение к коже, ловит ртом влажно-хладный воздух, Быка замечает, что окно открыл, запуская свежее дыханье природы.       Они сидят все вместе на шкурах белых, сам он кутается в одну из них, будто ребёнок, что от страха пришёл в комнату родителей, и вроде больше и не страшно, но всё так же боится уснуть. Его веки тяжёлые, глаза всё ещё щиплет, но, кажется, что уже отпустило. На ладонь смотрит, ею играя с пламенем.       — Я такой идиот, — громче, чем неслышно, с усилием шевеля губами, звуками слов царапая саднящее горло.       — Ты не идиот, Лиэн, — впервые обращаясь к нему по имени. — Просто молод ещё слишком, не успел познать этого — пройти, приняв и отпустив такого рода чувства. Любил ли так, когда раньше?       — Не любил вовсе, — лёгким вздохом. — Не думал, что будет так…       Задержка в секундах не измерима, для того она, чтобы слово подобрать для всего этого в целом, и, наконец, выдыхая таким, которого и нет в их языке:       — Так раняще.       — Оно часто так бывает, — усмехаясь не горько больше, ведь такое с опытом лишь принимается. — А у тебя ещё не известно ведь, как оно будет.       Две таких разных ладони рядом.       — Думаешь всегда, что слишком разные, что он-то и не может таким быть, желать того же, отвечать тем же, — молния меж смуглых пальцев. — Но такие непохожие порою вместе красиво танцуют.       Молнией, обнимая пламя — и они под не звучащую музыку вращаются меж их ладоней.       — Давай, Босс, скажи ему обо всём, а то так ведь и не узнаешь, как оно по-другому бывает, — Бык, смотрящий на Дориана, когда говорит ему об этом.       Он после благодарит их за всё, и смотрит вновь на ладони — молния, растворившись в пламени, изнутри его сияет, они оба теперь жаром пылают.

***

      Он в тот день же спустился к тюремным камерам, велел стражам шкур принести, потому что, холод то сном не был. Там он и увидел Самсона, впервые за множество дней – тот сидел в своей камере в рубахе не из его сна и выглядел больнее, слабее, с кожей, через которую, казалось, можно было рассмотреть внутренности, и виделся ему бледно-серой тенью себя прежнего. И как пощёчины хлёсткий удар по лицу – пальцев спёкшийся кровавый багрянец, напоминаюший о том, почему Самсон теперь здесь, ведь даже кровью не затемнить сиянье травящих естество кристаллов. И тогда вот, глядя на такого Самсона, он вдруг ясно осознал то, что эта отрава рано или поздно того убьёт.       «Я искалечен. Я это ощущаю. Будто что-то раскручивается в нутре… Я просто теряю себя медленнее…».       Он сам отдаст Самсону шкуры и ещё не единожды навестит его, а потом и вовсе, когда состояние Самсона ухудшится, прикажет перевести его в одну тёплую комнату с витражными окнами.

***

      Холодная и иссохшая ладонь Самсона с кровавыми кристаллами, проросшими через плоть и вспоровшими кожу, в его собственной, по-юношески живой и крепкой, будет смотреться горькой насмешкой над судьбой первого, именно в тот момент, когда еле заметное дыханье все ещё будет спадать с истерзанных и трясущихся губ.       Самсона не станет в момент, когда чёрный саван неба скроет последний закатный луч.       Хлопья снега, залетевшие в открытое окно, завершат свой танец на пока ещё не остывшем лице человека, что так и не нашёл своего места в этом мире – на его осунувшемся лице с прикрытыми правой холодной ладонью Инквизитора веками. А Инквизитора левая ладонь в тот момент будет объята пальцами, горячими, как само пламя – пальцами человека, в волосах которого солнца лучи теряют своё великолепье, ибо в сиянии с ними сравниться не в силах.       Но это случится многим позже победы над существом, воедино связавшим их такие непохожие натуры…

***