Обнажая...

      

***

      — Знаешь.       Лиэн сидит напротив, оглаживая пальцами остриё посоха. Дориан обращает на него вопросительный взгляд, потому как не понимает о чём он.       — Ты знаешь, каково это, Дориан.       Лиэн смотрит на Дориана неотрывно, а Дориан ловит глазами лучи заходящего солнца, и очертания собеседника рябью идут перед ними. Он моргает пару раз лениво, но очертания не приобретают чёткости. У Дориана температура не высокая, но глаза и нос красные, жутко чешутся. Он всё-таки умудрился простыть и уже успел стать предметом десятка шуточек одного болтливого гнома и жутко нахальной эльфийки. Дориан делает глоток какой-то по виду травяной настойки и даже сквозь заложенный нос чувствует, что она пахнет так, будто туда наги нагадили, поэтому он сильно сомневается в том, что настойка из трав сделана. Но в друзьях своих сомневаться он не может в принципе — настойку принёс Лиэн, а ему её всучил Варрик с заверениями о том, что вот если она не поможет, то своим организмом только что и придётся справляться. Дориану казалось до глотка первого, что на вкус настойка будет ещё гаже, чем на вид и запах, но, к его удивлению, она оказывается весьма сносной.       У Лиэна взгляд усталый и сочувствующий, но Дориан не видит этого и ничего на слова его не отвечает. Лиэну ответ и не нужен, слова его вопросом не были.       — Расскажи мне что-нибудь, — Дориан допивает настойку, ставя склянку на столик, стоящий у кровати, прикрывает глаза, кутается в одеяло, вдыхает воздух и закашливается.        Лиэн говорит, что успел Дориану уже обо всей своей жизни поведать, да и не была его жизнь интересной настолько, чтобы было что особое вспоминать, поэтому он предлагает рассказать Дориану анекдоты, услышанные от Каллена. Дориан скептически бровь кривит даже, но Лиэн не смотрит на него, верно, в облаках уже летает, вспомнив своего обожаемого коммандера, но кто Дориан такой, чтобы его осуждать?       Дориан пожалел бы о том, что попросил Лиэна рассказать ему что-нибудь, потому как его анекдоты оказываются несмешными вовсе и от слова совсем, но Лиэн сам улыбается и смеётся, когда рассказывает их, вставляет свои комментарии, обращается к Дориану со словами «Ты только подумай, как же так можно!», смеётся снова до лучиков в уголках глаз, смотрит на Дориана в поисках ответной улыбки, и весь вид у него при этом такой изумлённо-умилительный, что у Дориана на душе теплее и светлее становится тут же, и он улыбается непроизвольно, просто потому что Лиэну хочется видеть его улыбку.       Лиэн сидит с ним до самой ночи, когда по небу рассыпаны звёзды. Дориан благодарит его за участие и сожалеет о том, что от дел отвлёк, Лиэн отмахивается, говорит о том, что дела все сделаны на сегодня были, а если и не были бы, то он всё равно пришёл бы, потому как они друзья, и только это и важно. Дориан ничего не говорит на это, лишь руками крепко ладонь Лиэна сжимает, но Лиэн и без слов всё понимает прекрасно.       Когда Лиэн уходит, Дориан ещё долго лежит без сна, потому что обдумывает всё, что произойти с ним за время вступления в Инквизицию успело: думает о Лиэне, как о прекрасном друге и товарище, о котором и мечтать-то даже не мог, а тут вот, как получилось; думает о каждом, с кем успел познакомиться, думает о делах, что успели сделать и тех, что сделать ещё предстоит и… Конечно же, думает о злополучном кунари, который, кажется, уже въелся во все его внутренности.       Дориан давит пальцами на веки, даже не надеясь на то, что это поможет отвлечь его от дурных мыслей.       Пальцы белеют на костяшках, когда сильно сжимает ими одеяло. Прокушенная до крови губа — такая мелочь по сравнению с теми чувствами, что всё изнутри пожирают. Ему бы выпить, но болезнь не позволяет.       Ни свиста ветра, что стоны его заглушает.

***

      — Что ты здесь делаешь? — возмущённо-кислое при виде нагло развалившейся в кресле мощной фигуры.       — Проведать тебя пришёл, — скалистая неровность улыбки, — и вот, — потряхивая склянкой с коричневатой жидкостью, — лечить тебя буду!       Дориан кривится весь в лице при виде склянки, в которой, судя по цвету, находится так любимое Быком пойло, им же и приготовленное. И Дориан, конечно, убедился когда-то в том, что оно и мёртвого поднимет (рядовой, бывший без сознания вторые сутки, поскакал прочь горным козлом, стоило ему только запах почуять), но на себе прекрасном как-то проверять ничего не хотелось.       — Спасибо тебе за заботу, — затёрто-вежливое. — Но вынужден отказаться.       — А ты не вынуждайся! — с громким звуком ударяя склянкой об стол. — Бери и пей, что принёс! Я, знаешь ли, в делах постановки на ноги мастер! И вижу, тебе Варрика варево не помогло, так что, считай, это точно твой последний шанс!       — Мне заметно лучше с него стало, — отчего-то пытаясь повыше натянуть одеяло, когда Бык вдруг встаёт и рядом с постелью оказывается, смотря при этом на него с высот своих. — Спасибо за беспокойство.       Это обычная вежливость, но от неё почему-то сейчас сводит скулы. Бык смотрит на Дориана как-то странно, взгляд у него тяжёлый, без обычного лукавого блеска, и Дориану вдруг не по себе становится, да так, что плечами поддёргивает даже.       — Это не моё пойло, если ты вдруг об этом подумал!       Бык своими немаленькими и на вид совсем не гибкими пальцами как-то слишком легко выдёргивает из склянки пробку, поднося её к носу Дориана. Дориан инстинктивно отшатывается в первые секунды и только потом чувствует, что от пробки исходит какой-то неожиданно приятно щекочущий своей пряностью ноздри аромат. И Дориан зажмуривается даже на мгновение, уловив в этом аромате нотки такого до боли знакомого аниса, цветы которого любил перебирать меж пальцами, давая им впитать сладковато-пряный аромат, которым впоследствии ещё долго мог бы наслаждаться.       Бык отводит от его лица пробку, протягивая вперёд склянку, на которой Дориан медленно смыкает пальцы, стараясь не задеть при этом грубую серость, вот только не преуспевает в этом, вздрагивая от неожиданной их сейчас холодности. Бык никак не комментирует это, лишь отступает на шаг, наблюдая за тем, как Дориан всё с той же медленностью и всегда присущей его движениям плавностью подносит к губам склянку, смежая вдруг веки и делая глубокий вдох. Дориан не замечает даже, как на его губах непроизвольно зарождается теплота улыбки, которую подмечает Бык, привыкший улавливать малейшие изменения мимики. Особенно мимики одного колкого имперца. А Дориан, выдохнув, делает глоток первый, резко открывая глаза из-за яркости и мятности вкуса настойки, слегка пощипывающей сейчас кромку его потерявших из-за болезни свой привычный цвет губ. Он снова медлит, прежде чем выпить всю настойку залпом, ставя склянку на прикроватную тумбу, не решаясь отдать её Быку в руки. Дориан никогда не признается в том, какие эмоции в нём вызывает даже малейший контакт с этим несносным кунари.       — Это было несложно, да? — Бык звучит почти что расслаблено и почти что в своей извечно шутливой манере. — И не так противно, как могло показаться!       — Оно так всё, вот только не знаю, насколько действенно это будет, — Дориан выдыхает расслаблено, не чувствуя больше жара от мощного тела, ведь Бык возвращается в кресло, сидя в нём, вальяжно раздвинув ноги. — Главное, что отравить ты меня точно не должен.       И Дориан бы позволил себе улыбку при этом, вот только вырубленная нахальность улыбки Быка его опережает.       — Ты так в этом уверен?       Бык слегка наклоняет голову, проходясь по Дориану примеряющим взглядом, а у Дориана от этого взгляда жар разливается по щекам, когда видит в нём и в интонации Быка совсем не то, что тот подразумевает.       — Я боюсь, что отравить меня тебе не удастся, — Дориан лицо держать умеет, поэтому даже Быку не заметить горести. — Столькие уже пытались, как видишь — неудачно.       Сейчас у Дориана улыбка выходит кривая, которую он и не пытается выдать за другую.       — Во мне уже столько побывало яда, что вряд ли какой когда подействовать сможет, — это спокойствие в голосе, умело скрывающее когда-то сильную боль вследствие его такой неправильной для других жизни. Эта боль давно уже прошла, но воспоминания о ней не стёрты.       В секунды первые Бык молчит на это, а Дориану кажется, что тот и вовсе ничего не скажет, поэтому он позволяет усмешке слететь со своих губ, а после прикрыть на кажущееся мгновеньем время свои веки. Вот только, когда он вновь открывает глаза, видит склонённую над ним голову Быка, который непонятно как сумел так быстро и бесшумно в непозволительной близи от него оказаться. Дориана вновь накрывает волной нестерпимого жара, и ему становится трудно дышать, когда Бык наклоняется ещё ниже, шепча в самое ухо.       — Я отравлю тебя другим ядом, — глубоко и обжигающе, — ядом, от которого нет спасительного лекарства, — холодностью носа по пылающей скуле, — ядом, от которого твоё тело будет изводиться в томительной жажде, — невесомо касаясь загрубелостью пальцев атласной мягкости лица, — ядом, что отравит каждую каплю твоей крови, с ней же проникнет тебе прямо в сердце, заставляя его неистово биться, — ладонью скользя ниже, кладя её на вторивший словам предательский орган, — ядом, которым я сам отравлен, — в самые губы, почти касаясь, ловя с них покинувшее Дориана дыхание, — одним на двоих ядом, Кадан…       Поймав мучительный стон, возвращая украденный воздух, сомкнув жёсткую тонкость на нежнейшей полноте — лишь касаясь, ничего больше, но оттого и невыносимо для Дориана, не привыкшего к такому.       Дориану кажется, что это прикосновение оборачивается в вечность. Сердце отдаётся стуком в висках, поднявшись к горлу, не давая дышать. Ему бы сглотнуть и вздохнуть, пытаясь успокоить неистово бьющееся, а Быку отстраниться, давая возможность дышать глубже и жаднее. Только этого не происходит.       Дориан, спустя остроту напряжённых секунд, приподнимает голову, чтобы в следующий миг увидеть ненавистное море, бушующее во взгляде, смотрящего на него в ожидании Быка. Ему бы оттолкнуть Быка прочь, отгораживая себя от солёной пьянящей серости, вот только в этих волнах он тонет.       — Кадан? — с трудом выдыхая, жаром через лёгкие, кусающим губы. — И о каком яде ты говоришь?       Вскидывается весь, хохлится будто, но, совладав с эмоциями, возвращает фарфоровую неизменчивость на лицо, смотрит на Быка с кажущимся ему вызовом. Вот только не Быка ему этой фальшью обманывать, не от Быка пытаться скрыть то, что бушует внутри.       И Бык не отвечает ему сразу, обезоруживающей прямотой взгляда вновь крадя жаркое дыхание, вдыхая горячую трав терпкость, когда взамен лишь кривость вырубленной линии оставляет.       — О том, что всех страшнее, — опускает на веки тяжесть, смахивая её, придавив ей ожидающего освобождения, — Кадан…       И поднявшись с кровати, прочь уходит. Не смотря на Дориана. Не видя, как тот захлёбывается накрывшей волной воздуха.       Проходят минуты, прежде чем Дориан вновь может прохладу комнаты чувствовать. Он проходится ладонями по лицу, после обнимая себя руками. Дориан корит себя при этом за то, что не может устоять перед этим кунари, не может осадить его, не может прекратить всё это, не может скрыть свои низменные желания от него, не может ужалить словами, всегда проигрывая поединок, не может не поддаться, не желать, не хотеть, не чувствовать, не ощущать эти мощь и силу, берущую его со сладкой нежностью, но острой страстью, могущие сломать его напором и иногда жёсткостью, но никогда не причиняющие нежеланной бы для него боли.       Дориан ненавидел бы себя за эту падкость, вот только…       Он больше ненавидит свои устои за то, что не могут позволить ему открыто всем этим наслаждаться, отдаваясь Быку, чувствуя пылающий жар его тела, мощь его стана и силу вбивающихся в него чресл.       Болезненный стон, разрушающий тишину комнаты, звучит почти отчаянно. Дориан сползает на середину кровати, укрываясь с головой одеялом, свернувшись и обняв колени. Это не стыд, это томительный жар, узлом оборачивающийся внизу живота. Но Дориан не похотливое животное, чтобы действовать на поводу у стремлений. Он и так уже два раза позволил себе поддаться этому. Больше не совершит подобной глупости.       Совокупляться ради удовлетворения желаний тела — это не то, что ему нужно.       Но для Быка — это ведь просто, не значит ничего, даже больше — как рутина какая, хоть такое и удовлетворяет. Дориан уверен — Бык не чувствует ничего ментально, это для него процесс просто, доведённый до мастерства и автоматизма. Он ведь каждому второму такое предлагает — тому, кто хочет. А кто, среди них не захотел бы? Бык точно знает, кому предложить, знает, что тому дать и как вести себя в постели, у стенки, двери, бочки, за стойкой, в чулане, на мешках с зерном, перилах, у тренировочных манекенов даже… Много где ещё, Дориан не раз об этом слышал. Верить в то, что слухи — смотреть на мир через витражное стёклышко. Дориан не мальчик больше, с таким легко смирился. Вот только мириться с тем, что и с ним у Быка также, не может больше. Никогда не мог, чего уж. Но и большего требовать себе не позволит.       Это не то, что им двоим нужно.       И пусть оно сильнее, чем поначалу казалось, сильнее, чем когда-либо было, Дориан об этом не скажет, и даже если Бык уже знает, он всё же кунари, а для кунари такое ничего не значит.       Дориан даже в мыслях себе не признается в этом чувстве, не озвучит никогда его буквы, потому как тевинтерский маг и кунари — это какая-то злостная шутка.

***

      Исход партий с Инквизитором в шахматы с каждым разом всё сложнее становится предсказывать — Лиэн быстро учится в своём стремлении однажды победу над коммандером одержать. Ещё пара недель в таком же усердии и Каллену не выстоять.       Дориан нарочито небрежным, но всё с той же, присущей ему грацией, движением намеревается убрать оставшиеся фигуры с доски, когда остановлен обвившими зажатую в руке фигуру пальцами Лиэна, который смотрит на Дориана сейчас слегка смущённо, стараясь скрыть теплоту румянца, когда просит его оставить фигуры на месте, ибо Каллен обещал разделить с ним удовольствие от партии на закате. Дориан улыбается на это мягко, выпуская из руки фигуру, затем ловя пальцы Лиэна, слегка их сжимая, выражая тем самым ему поддержку. Лиэн улыбается как-то несмело, смежая на мгновение веки, а затем будто берет себя в руки, возвращая лицу, присущую ему сосредоточенность. А Дориан лишь скользит по нему взглядом, переводя его на очертания сводов замка, после чего вдруг, неожиданно даже для себя самого, спрашивает:       — Ты знаешь кунлат? — он звучит при этом отстранёно как-то, будто и вовсе не интересуется этим, а просто так спрашивает.       — Кунлат? — Лиэн, если и удивлён этому вопросу, то ничем своё удивление не выражает. — Почему ты вдруг…       — Я слышал от Быка одно слово, — он знает, что невежлив в прерывании речи друга, но возникшее покалывание в пальцах, при очередном возвращении мыслей к образу злополучного кунари, вынуждает его на это. — О значении которого он мне так и не сказал.       — Что за слово? — Лиэн заканчивает с расстановкой фигур и теперь смотрит на Дориана неотрывно.       — Кадан, — Дориан думал, что и не вспомнит его даже, но стоит прикрыть глаза, как перед ними картинка того дня и звучащие в голове слова Быка. — Он сказал мне его, и прозвучало тогда, как обращение. Вот думаю, не оскорбил ли он меня, часом?       Дориан умело манипулирует голосом, придавая ему небрежной отстранённости, вот только Лиэн второй из тех, кого обмануть сложно.       — Я никогда не слышал этого слова, хотя, — Лиэн задумывается верно, пальцами потирая запястья, хмурится слегка, будто силясь что-то припомнить, но потом выдыхает, сдаваясь. — Нет, ничего подобного точно не слышал, хоть пару слов и фраз знаю. Но не думаю, что это оскорбление, потому как, поверь мне, слышал я их от кунари предостаточно!       Лиэн вновь улыбается открыто, стараясь сгладить ситуацию, когда прекрасно чувствует напряжение Дориана. И Дориан, понимая это, благодарит за ответ, демонстрируя белизну кромки зубов — настоящая улыбка была бы обманом, которого Лиэн явно не заслужил.       Они после говорят на ничего не значащие темы, улыбаясь теперь уже открыто, но когда солнце клониться к закату начинает, а коммандер всегда пунктуален в своих приходах на запланированные встречи, Дориан позволяет себе отпустить колкую шутку в его адрес и, пожелав Лиэну победы, спешит оставить их наедине.       Вечером на выходе из залы его встречает Варрик, у которого на лице улыбка с каждой секундой ширится, пока он вопрос свой не озвучивает.       — Мне тут птичка напела, что наш Посверкунчик кунлатом интересовался?       Дориан в первые секунды выразительно приподнимает бровь, затем одаряя Варрика одной из своих самых скептических улыбок.       — Птичка, значит?       — Не придирайся к словам, — отмахиясь от этого. — Суть-то озвучил!       — Если и так, то что? — Дориан на груди руки скрещивать не любил, но сейчас такая поза была как нельзя кстати.       — А то лишь, что я ведь могу узнать его значение, да так, чтобы о твоих интенциях ничего известно Быку не стало, уж, коли напрямую спросить у него не можешь!       — Я спрашивал, прошу заметить, — вскинул бы указательный палец при этом, если бы не воспитание. — Только кто бы мне ещё ответ дал.       — Ну вот, — хлопнув в ладоши. — Я тебе его и дам!       — Просто так разузнаешь? — скептицизм в выражении лица. — И ничего от меня за это не потребуется?       — Ну почему же, — выуживая из кармана весьма не помятый на вид листок бумаги. — Отдашь вот это Кассандре, убедившись, что она не предаст его сожжению тут же, а вполне себе, последует написанному там.       — О, — протягивая. — Приударить за Искательницей решил вдруг?       — Конечно же, нет! — откашливаясь в кулак. — Просто сюрприз ей готовим, день рождения как-никак…       — Хм, я не знал даже, — потирая пальцами подбородок. — Я, как понимаю, в приготовлениях не участвую?       — Вот теперь участвуешь! — искренне улыбаясь, при плясавших в глазах лукавых искорках.       — Ты не думаешь, что она и меня сожжению предать захочет? — действительно имея уверенность в том, что такой вариант развития событий более чем возможен. — Мы с ней не в гармонии сосуществуем ведь.       — Так ты под протекторатом же Инквизитора! Да и должен же ты мирские дела хорошие совершать. Социальные контакты там и прочее. А то ведь совсем в яйце своём очахнешь!       — И как только тебя ещё кто не огрел чем за язык твой, — качая головой, впрочем, не сдержав улыбки, ведь не ему судить, имея язык-то поострее.       — Я обаятельный, знаешь ли! — подмигивая, мол, не сомневайся в этом даже. — Тех, кто меня любит гораздо больше!       — Оно и понятно уже по тому, что ты всегда целёхонький ходишь! Хотя это потому, наверно, что на самоубийственные авантюры кого другого за себя подряжаешь?       И с этими словами, никак не реагируя на притворно возмущённый вид, Дориан забирает из рук Варрика лист бумаги, сразу же направляясь к Кассандре, намереваясь как можно быстрее исполнить свою часть соглашения.       Кассандра, вопреки ожиданиям, не стремится связать его, обвиняя в заговоре, а как-то очень по-странному неумело мило растягивает губы в подобие — Дориан назвал бы это улыбкой, но ведь описывает Кассандру — намёка на мягкие эмоции и, прочитав содержимое, заверяет Дориана в том, что обязательно будет в неизвестном Дориану там, кивает ему на прощание и возвращается к тренировке. А Дориан, не знающий, как реагировать на такую нетипичную на него реакцию, лишь кивает в ответ, разворачивается и уходит в свои покои.

***

      С того дня времени прошло немало, а Дориан так и не узнал значения того самого слова. Не то чтобы Варрик не старался выведать его у Быка, только проблема была не в старании, а в том, что выведывать, оказалось, было не у кого. Бык со своим отрядом был послан Инквизитором разрушить крепость Адамант. Вернее то, что от неё осталось.       А Дориан в это время продолжал изводить себя мыслями дурными и слабыми. Он, по мнению Лиэна, выглядел неважно, хоть другие этого и не замечали — хорошо играл, носил прекрасную маску. Но внутренности царапали глумливые гадостные чувства, грязными ногтями своими забирались в рваные раны, щербатым оскалом одаривали, прежде чем вгрызться в него изнутри, сжать кривыми пальцами с гнойниками на них сердце и раздавить его, орошая мерзкие кровью. А иногда Дориан представлял себе того, кого представлять никогда не должен, видел, будто наяву то, как Бык, вернувшись, напьётся своего пойла, хмельной совсем станет, пойдёт тут же и на вставший колом орган кого на глазах у всех натянет. И его обуревали поначалу эмоции разрушающие и бушующие, злостно-красные и искрящиеся, но потом, стоило ему немного остыть и осмыслить всё это, ему гадко становилось и тошно-тоскливо, а ещё, пусть даже себе не признался бы в этом, стыдно от того, что так низко про Быка думал, хотя тот повода никогда не давал— ни напивался до беспамятства, ни брал никого при свидетелях.       И Дориан изводился в последние дни сильно, признавшись себе, наконец, в том, что скучает по присутствию Быка в его жизни. А когда донесения от посланного в Адамант отряда приходить перестали, и никто не знал, что же там происходит, потому что даже агенты Лелианы в тех краях на связь не выходили, Дориана вдруг к земле будто прибило осознанием того, что он может Быка никогда теперь не увидеть больше. И вот тогда-то он и дал название, тому, что внутри зрело. Но внешне и по поведению своему оставался всё тем же язвительно-колким. И кто бы подумать мог о том, что на душе у него творилось?       Инквизитор, конечно же, мог. Лиэн только в себе разбирался плохо, а вот других существ, будто насквозь видел. И понял многое про Дориана давно уж, а потому, после неполученных сообщений, всячески отвлечь его старался — брал в походы, разговорами занимая каждую свободную от дела минуту, делами и заданиями загрузить пытался, да такими, чтоб не думалось при этом. Вот только одного не учёл — в походы они всегда вместе с Быком ходили, и сейчас, не видя впереди себя широкую, вечно оголённую спину, Дориан и мог что, только закусывать себе изнутри щеку, чтобы позорно не обнять себя руками от того, как одиноко и неправильно ему без Быка сейчас было.       Дориан не понимал совершенно, почему оно всё так происходит, будто впервые с болью от такого столкнулся, будто не было в его жизни горечи от невозможности быть с Рилиенусом.       Много чего в его жизни было. Но эмоций похожих мало.       А сейчас-то оно всё совсем по-другому чувствовалось.

***

      Они в этот раз вернулись в Скайхолд за полночь, практически обессиленные, трое с ранениями, не серьёзными настолько, чтобы в лазарете отлёживаться, но всё равно неприятными — в западню к простым разбойникам угодили — ни демонов тебе, ни чести. Дориан и Лиэн, конечно же, не в первых рядах в виду своей специализации сражались, да и лучшими бойцами были, потому не получили в сражении и царапины, но вымотались знатно. Их отряд всего из семи человек состоял, и вроде осторожны были, но всякое в дороге бывает.       Дориан был уставший, не настроенный на общение и вопросы от чрезмерно разговорчивого гнома, а потому рад был тому, что Скайхолд спал, лишь часовые недремлюще на своих постах стояли, из таверны доносились приглушенные звуки веселья да в кабинете Каллена свет из-за приоткрытой двери виднелся.       Дориан к себе поднимался медленно, иногда останавливаясь и опираясь на посох, чтобы глотнуть воздуха, переводя дыханье. Они так спешили в замок до рассвета вернуться, — к Инквизитору завтра важные гости пожаловать должны были, кто же виноват в том, что они время так не учли, а разбойники им все планы сбили, — что не щадили сил. Лошадей у них всего три осталось, Лиэн своего верного Mahʼe не брал в этот раз, денег с собой тоже, поэтому приходилось меняться, идя до полной усталости — Дориан конечно в повозке мог бы ехать, но нежный не настолько, да и раненых теснить не собирался.       Последние ступени и глубокий вздох перед тем, как ладонь ложится на крепкое дерево двери. В покоях Дориана темно бы было, но у него окно большое, приоткрытое сейчас, да и шторами не закрыто, а свет ночного светила льётся в комнату, освещая всё тёплой приглушенной белостью.       Дориан делает шаг, два, несколько, прежде чем упасть на прохладу, кажущегося сейчас нежнейшим хлопка, раскидывая руки, полностью расслабляясь. Его даже не хватает на блаженную улыбку, сопровождающую его относительно спокойные сейчас мысли, когда вымученный организм погружается в сон.       Дориан просыпается от чьего-то отчётливого присутствия рядом, весь подбирается, резко вставая с кровати и принимаясь осматриваться, хоть и не чувствует опасности, но незваные гости никогда не радовали. Дориан прекрасно владеет магией, ему не нужен посох для того, чтобы творить заклинания, но он не поспешен в выводах, поэтому меж пальцами не искрят молнии. И он в который раз радуется отточенности своих навыков, когда понимает, что за незваный посетитель здесь оказался — владей Дориан магией на низком уровне, всё могло бы обернуться весьма прискорбно для того, кто сидит сейчас в кресле, смотря на хозяина комнаты как-то изучающе-проникновенно.       — Решил в этот раз кару поджариваем, парализацией заменить? — смех, плещущийся в глубинах басовитости. — Всех посетителей теперь так встречаешь? Одичал совсем тут, без должного надзора, я смотрю?       Усмешка — добродушная или вызывающая? Дориан никогда не мог считать его эмоций. Зато свои сейчас эмоции понимает ясно по тому, как чувствует стук сердца где-то у себя в горле, по тому, как заходится в частых движениях грудь, по тому, как из носа вылетает шумное дыханье, которое он пытается успокоить.       — Вы вернулись? — это почти спокойно выходит, только голос его обычно насмешливый, звучит устало, но помимо этого, и Дориан отчётливо это понимает, там есть нотки впервые появившейся там искренней радости.       — По-другому и быть не могло! — эта кажущейся самодовольной улыбка, всего лишь свидетельствует о большой уверенности. — Я никогда не соглашусь на гиблое дело!       — А если ты однажды ошибёшься? — вопрос озвучен прежде, чем Дориан успевает обдумать уместность его звучания.       Бык смотрит на него, кажется даже осуждающе за то, что посмел предположить такое.       — Я никогда не ошибаюсь в своих предположениях, — это звучит твёрдо и очень уверено, пока Бык не добавляет тише. — Почти…       — Почти? — Дориан точно корить себя будет за несдержанность языка сегодня.       Бык вновь молчит, задумавшись над чем-то и потирая ладони пальцами. Дориан смотрит на него, впитывая его новый для него образ — задумчивой сосредоточенности. Дориану непривычно видеть Быка таким, непривычно видеть эту серьёзность. Поэтому он так глубоко погружается в рефлексию, что опять упускает момент, когда Бык успевает оказаться так близко, стоя теперь на расстоянии вытянутой руки.       — Я ошибся на твой счёт, Дориан, — вкрадчиво, смотря немигающим взглядом.       — И в чём твоя ошибка, Бык? — ему почти неважно знать, ему просто необходимо прекратить эту пытку, но никогда ненужная в таких делах гордость не даёт проявить сейчас истинные эмоции.       — В том, что между имперцем и кунари ничего быть не может, — глубже, проникновеннее.       Дориан, резко вдохнувший густой воздух, донёсший до лёгких запах горелого масла и кислого пота.       — Но ты необычный имперец, — скользя, будто оглаживая лицо взглядом. — А я больше не часть Кун.       — Необычный имперец? — ему удаётся даже в той самой скептической манере искривить свою бровь.       — Необычный, странный, не поддающийся логике, даже не имперец, а некто, несомненно, выше этого, выше многого другого, — ни тени улыбки на лице, и Дориан теряется от такого Быка.       — Это что, такой своеобразный комплимент от тебя? — ему тяжело сохранять эту притворную насмешливость.       — Это не комплимент для тебя, — ударяясь взглядами. — Лишь констатация факта.       — К чему ты клонишь, Бык? — решительно ожидая. — Что хочешь от меня?       — Вопрос в другом, Дориан, — делая шаг, оставляя лишь расстояние в ладонь между ними. — Чего хочешь ты?       Дориан не ожидает этого вопроса, а потому почти что отшатывается в первое мгновение, но потом поднимает на Быка взгляд, встречаясь с кажущимися тёмными, но отливающими блеском глазами, в которых застыла пытливая твёрдость. Дориану требуется время, чтобы собраться с мыслями, озвучивая, наконец, то, что ему более всего желанно.       — Тебя, — решительно просто. — Я хочу тебя! В своей постели и в своей жизни. Чтобы смотрел только на меня, чтобы лишь мной восхищался, чтобы только меня касался и брал только меня, чтобы никого и никогда больше! Вот чего я хочу от тебя, Бык! Но ты-то не хочешь того же.       — За меня решаешь? — громче, давяще. — Я говорил тебе когда-то: Кто сказал о том, что наши желания совпадать не могут? Всё бы иначе было, если бы вы — люди открыто о своих желаниях заявлять могли, а не изводились понапрасну, себя терзая.       — Ну, вот он я — открыто говорящий тебе о своих желаниях, которые, наконец, принял, смирившись с ними! — Дориан опускает взгляд, сжав кулаки и прикусив изнутри щёку. — Что делать теперь будешь с такими моими желаниями. Исполнишь их? Дашь мне то, что я хочу? А потом, когда кто другой того же захочет, и ему дашь?       Отступая на шаг, два, дыша надрывнее. Это не то, что происходило с ним когда-то. Это отчаянно и сильно.       — Зачем мне исполнять желания других, если твои будут всех важнее? — спокойно, будто удивляясь тому, как такое вообще предположить было можно.       — Что? — Дориан опешил даже от такого. — Почему вдруг…       Бык не даёт ему договорить, кладя палец на губы. Дориан на это возмущённо вздыхает, но осажен пресекающим взглядом.       — У кунари нет любви, знаешь? — не ждя ответа. — У кунари есть связь, что выше всего этого. Связь с тем, кого мы называем…       — Кадан, — Дориан беззвучно произносит это слово одними губами, когда озарён пониманием.       — Кадан, да, — палец соскальзывает с губ на точёную линию подбородка, придерживая, когда Бык наклоняется, чтобы сказать, — моё сердце.       — Кадан, — Дориан произносит это слово осмысленно, теперь понимая всю его глубину. — Аматус…       — Аматус? — у Быка тоже прекрасный навык выражения эмоций движением бровей.       Дориан молчит, улыбаясь при этом как-то слишком лукаво, когда непроизвольно прижимается к обнявшей скулу широченной ладони.       — Тебе вредно знать значения тевинтерских слов, — прикусывая губы кончик. — Ещё понравятся!       Смех Дориана тонет в глубине чужого горла, будучи накрыт жаркой волной из тонких неудержимых сейчас губ. А сам Дориан плывёт от этих ощущений, лишь шире открывая рот, давая Быку взять то, что им обоим сейчас желанно.       Бык отстраняется, давая Дориану перевести дыханье, а после ловит жаждущую искристость взгляда и полностью себя отпускает, подхватив Дориан под упругие поджарые ягодицы и повалив на кровать.        Предметы интерьера, конечно же, не выдерживают напора бушующей мощи. Дориану совсем не жаль сожжённых занавесок. Быку, уж тем более, не жаль ни одного сломанного предмета не в его комнате.

***

      Дориан вновь язвительно-колкий снаружи и по ощущениям многих. А Бык всегда был и остаётся для всех верным другом. Но для Дориана, конечно же, намного больше.       Лиэну не стоило говорить Варрику о том, как Дориан был счастлив, узнать о таком необычном способе демонстрации связи у кунари. Варрику не стоило говорить в тот вечер всем посетителям таверны о том, как Дориан был не рад факту того, что драконий зуб они с Быком пойдут добывать вместе. Но Бык на это донесения, лишь вскидывается весь, поднимая вверх кружку и говорит тут же:       — Нет, ничего лучше укрощения природы и строптивых! Нет ничего лучше хорошей драки и отличного секса! Нет ничего лучше того, когда всё это с каданом делаешь!       Таверна тонет в дружном смехе и ударах кружек при виде развязно заливающего и смеющегося Быка, своей широченной ручищей обнявшего поджавшего губы и с виду недовольного Дориана. Только вот все за столом уже знают, что всё это напускное — подуется, поотнекивается, повозмущавшись для виду, и пойдёт за Быком, по его словам же, даже «в жопу мира».       Дориан и сам это знает, только признаваться перед другими не будет. А Быку признаваться не нужно. Он и так всё прекрасно понимает.