Обнажая...

      Тонкие пальцы рассвета в неосязаемой ласке касаются неровной серости камней и горных хребтов. Дориан стоит у окна и смотрит на то, как медленно восходит освещающий землю круг. Морозное прикосновенье ветра, пробирающегося сквозь рваные раны древнего замка, будто царапает и щиплет обнажённую кожу. Мелкая, зябкая дрожь проходит по телу, и Дориан вздыхает глубоко, пытаясь привыкнуть к этому ощущению, но умеренность восприятия низкой температуры так и не приходит. Его руки холодные на кончиках пальцев от жестокости ветра, когда он приподнимает ими гладкие белые шелка верхнего одеяния и накидывает их негреющую прохладу себе на плечи, кутается в них и обнимет себя руками, ладонями скользя по торсу.       Дориан мёрзнет сильно в этих вековых стенах, но привык ведь спать в исподнем или вовсе обнажённым, и от этого страдает, просыпаясь и ёжась от холода. Но дело не то чтобы в привычке, и Дориан мазохист, вернее, раз продолжает упорно бросать своё тело в студящие волны, с тоской вспоминая ласкающую прохладу тевинтерских шелков — Бык был неправ в этом, его нынешняя постель покрыта царапающим хлопком. Но это не кажется важным, или чем-то таким, что раздражало бы сильно, просто оно всё не так, как ему бы хотелось, и от этого всё же скребётся порою под кожей.       Ладонь ложится на раму массивного окна, скользит по ней, собирая на пальцы осыпающуюся краску — Дориан дует на пальцы, и крупинки, взлетая, кружатся, а после завершают свой танец где-то на неровностях пола.       Дориану, бывает порою, тоже хочется танцевать…

***

      Лиэн зовёт его вечером тем же, предлагая разобрать трактат о перенаправлении окружающей энергии для стирания избыточной магии или чего-то ещё похожего на это, и Дориан уколот мыслью о том, что ему вовсе не хочется говорить о магии, впервые за, собственно, когда-либо вообще. Но он дорожит Лиэном и разговорами с ним, поэтому они идут в сад, там место укромное достаточно и от глаз и ушей посторонних скрыто, да и нет никого в саду в это время, поэтому Дориан забывает даже о своём нежелании разговора этого. Но оказывается, что Лиэн и не о магии вовсе поговорить хотел.       Они сидят на гладком дереве витой скамейки, в беседке, укрытой плющевым пледом, когда жар волнения разливается по щекам Лиэна, а сам он глядит на Дориана смущённо, когда спрашивает последнего о том, как же так бывает, что осознание любви к мужчине накрывает вдруг с головой ? Лиэн отводит взгляд после, смотрит куда-то вперёд и ответа ожидает. А у Дориана после вопроса этого образ Рилиенуса перед глазами всплывает, и слова Коула о непроизнесённом согласии всё также хлыстом в сознании ударяют. Но он лишь на секунду прикрывает глаза и образ далёкий разрублен на части и опадает, а на его месте стоит теперь злополучный кунари. Дориан глаза сжимает сильнее, моргает часто, силясь прогнать этот образ — но это не то, что ему помогает.       Лиэн вновь смотрит на Дориана, а Дориан лишь выдыхает лживое «Не знаю» и прячет за недвижимым взмахом ресниц свой взгляд, а с ним и правду.       У Лиэна линия губ неровная, искривлена эмоциями отравляющими, когда сквозь неё вылетает одно лишь слово «ранит», но столько в нём того невысказанного, о чём они оба соврать бы желали, того, что они вовсе не так испытать бы хотели.       У Лиэна ладонь шершавая и с бугорками мозолей, но холодная отчего-то, и Дориан греет её в своей тёплой и гладкой, но Дориан мёрзлый под кожей, открытый ветрам горным, а Лиэна солнце не греет, потому их ладони немеют.

***

      Дориану много надо, чтобы напиться, но он поставил себе цель и упорно идёт к ней, несмотря на то даже, что в таверне приличное всё выпито давно уж, а тот смрадный гномий эль — такие помои, но не топят надежду на уход сознания, а подогревают её знатно. Ему сегодня именно это и нужно.       Дориан пьёт кружку, вторую, десятую… Дориан пьёт много и жадно, улыбается всем назло, танцует грациозно, подпевает Мариден, ужасно фальшивя, смеётся громко и даже кричит что-то. Он буйный сегодня, если такое про него вообще сказать можно, но искрит сильно и полыхает.       У него перед глазами не чётко, но цвета различает. Видит рыжие копны, серое рядом и закипает. У него молнии вьются в ладонях, и кто-то, возможно, пострадает. Он делает движение ладонью и тут же шипит сильно от неожиданности и чувствительности захвата — Бык пальцами сжимает его запястье, над головой руку поднимая, а потом за эту же руку и выводит куда-то.       Они стоят у тренировочных манекенов, Дориан ёжится сильно и думает о несправедливости того, что ветер лишь ему одному так досаждает. Ветер на эти мысли окатывает его волной новой, а Дориан лишь улыбается открыто, демонстрируя белизну ровного ряда, и раскрывает широко руки, будто в объятия жестокие отдаваясь.       У Дориана смех — живой и звонко-бесстыдный, вылетает из кажущихся сизыми в темноте ночи губ, даже свистом ветра не заглушен.       В глазах Быка Дориану видятся искры, всплывающие в серо-масляных омутах. Взгляд у Быка изучающий, касающийся плавности линий.       Дориан сам смотрит теперь призывающе, видя зарождающее желание, дышит глубже, приоткрывая слегка губы, ладонью скользит по гладкости шеи, прикусывает нижней губы кончик, один лишь взмах ресницами тяжело-медленный делает…       Бык хватает Дориана за руку, да так, что на утро, верно, синяки на запястье останутся, и тянет к северо-западной башне, открывает резко дверь деревянную и толкает его в комнату, а сам следом заходит. У Дориана язвительно-острое слово с языка слететь готово, но он и рта раскрыть не успевает, когда Бык его за плечо хватает и своей громадностью прижимает грудью к двери, выбивая из лёгких стоном покинувшее их дыханье.       Бык ловит Дориана руки — запястье к запястью, мощью ладони к шершавости дерева прижимая, загрубелые крепкие пальцы меж утончённых и мягких.       Дориан голову поворачивает в сторону, чтоб дышалось свободней, приоткрывает рот, выталкивая порциями воздух и охает, когда Бык проникает во влажную мягкость пальцами, скользит ими по гладкости щёк. У Дориана язык против воли вьётся вокруг вторгшихся, когда Бык двигает пальцами, но не проникает ими глубже — ведь Дориан, вряд ли бы позволил такое, а Бык прекрасно знает, что ему хочется.       Бык вынимает изо рта пальцы, за которыми нить слюны тянется и падает на смуглую бархатистость лица. Дориан щекой горящей прижимается к холодному металлу пластины, скрепляющей древо двери досок, чувствует влажность пальцев на своих собственных, когда Бык меняет держащую его руку, а рукой правой скользит по линии спины, Дориан от этого в пояснице выгибается сильно и прижимается бёдрами своими к горячей твёрдости. Бык делает покачивающее движение, и Дориан стонет от этого томно и тут же хочет закрыть себе рот руками, дёргает ими порывисто, но Бык его руки держит крепко, поэтому он лишь закрывает глаза и сжимает зубы.       Серая гибкость оглаживает и сжимает волнующие естество бёдра — обнимает их округлость ладонью, но не может проникнуть за тугость одеяния, дабы ощутить всё кожа к коже. Бык рычит даже, когда одежды нижние стянуть не выходит, поэтому он, отпустив Дориана руки, сжимает ткань в пальцах и разрывает. Возмущённо-громкое негодование Дориана вырывается изо рта ругательством, но Бык лишь сильнее до красных пятен на коже сжимает его бёдра, наклоняется ниже и прикусывает солоноватое золото кожи у основания шеи, вновь заключая в клетку пальцев его запястья.       Пальцы Быка — горячие и грубые, проникают в Дориана резко и насухо. Дориан шипит и вырывается, но придавлен к двери весом Быка и его мощью. Дориан слышит, как Бык сплёвывает куда-то, потом лишь понимает, что тот это сделал на пальцы, когда чувствует их влажность там, где сейчас неприятно. Но Бык своё дело знает — задевает ту самую точку, и Дориана накрывает.       Бык не даёт Дориану вздохнуть даже, когда налитой плотью своей его заполняет. Дориан зубами кусает запястье, сжимая от боли веки, где на ресницах копится влага, потому как оно всё нещадно-резко и жёстко.       Бык берёт его быстро, озверело вбивается в тело. И Дориан стонет вначале сдавленно и давится всхлипом, а после сам насаживается и подмахивает бёдрами — потому как сегодня ему именно так и нужно, и Бык это прекрасно знает.       У Дориана ноги слабеют, и их сводит судорогой, но Бык крепко держит его бёдра руками, и Дориан ладонями упирается в дверь, щекой скользит по её шершавой неровности, рассекая ровность кожи полосами красными.       Дориан стонет удушливо и надрывно — у Быка дыханье тяжёлое и горячее, опаляет чувствительную к температуре кожу.       Дориану кричать в голос хочется от неправильности и муторности всего происходящего, но он лишь сильнее сжимает зубы, чтобы сквозь них лишь стоны и могли проникнуть.       Бык кончает себе в руку, а у Дориана пятно растеклось под одеждой в районе паха — Бык держит его, к себе прижимая, пока дыхание не успокоится, и из тела не уйдёт вялость и слабость.       Дориан дышит, дышит и дышит… Глубже, сильнее, больнее …       Дориан лишь на мгновенье прикрывает глаза, как сознание его покидает. Бык подхватывает расслабленно-лёгкое тело на руки, относит Дориана в его комнату, опуская на хлопково-кремовые простыни, раздевает и омывает всего тряпкой, уходит за мазью целебной и смазывает там, где повреждено и распухло.       У Дориана дыхание ровное, а лицо, хоть и уставшее, с щекой оцарапанной сильно, но Бык всё равно замирает и скользит взглядом по точёной изящности. Желание прикоснуться рукой и огладить губами эти контуры, обнять лицо ладонями, припасть к изгибу шеи и вздохнуть сводящий с ума запах, щекочет внутренности.       Но руки его — большие и загрубелые — так и застывают, ничего не коснувшись.       Это не то, что ему нужно. У кунари не должно быть таких желаний. Плотские сполна удовлетворены были сегодня. На том и остановится.       Только вот так ли происходит?       Бык ещё раз бросает взгляд на человеческое совершенство и выходит.       Дориану много надо, чтобы напиться — Бык прекрасно знает, что Дориан выпил недостаточно, но ему впервые хочется оказаться в этом неправым.