Alex Stilinski: a magnet for trouble

Лидия

      Прощупывая след от когтей на кресле, но ничего не чувствую. Никакого ощущения, никакого предвещания или смерти. Ничего, что могло бы помочь нам узнать, кто хозяин этого красивого отпечатка когтей. Одно я знала наверняка: кто-то либо очень сильно не любит Хейлов, раз ворвался и разгромил тут всё, уделив особое внимание креслу Питеру, либо этот кто-то просто-напросто чего-то от них хочет. Хотя, возможно, не только от Хейлов. Возможно, в этом замешана вся стая. Все: я, сами Хейлы, Скотт, Айзек, Кира Эллисон. Интересно, что же может быть такого важного…       Я ещё раз присмотрелась к следам от когтей. Попробовала сосредоточиться. Нет. Всё равно никакая информация ко мне не поступала. Либо её что-то удерживало, либо её вовсе не было. Лично мне кажется, что вернее второе, но что-то мне всё равно говорит, что просто надо очень сильно стараться. Ненавижу себя, когда выгляжу слабачкой. Ненавижу себя, когда не могу ничем помочь своим друзьям. А особенно эта ненависть к себе проявляется, когда твои друзья столпились вокруг тебя и ждут не дождутся, когда ты скажешь им хотя что-нибудь. Тогда они больше всего на тебя возлагают надежду, а ты вот так вот нелепо глупишь и ничего не чувствуешь.       На данный момент я чувствовала только одно. В этих следах всё равно хранится какая-то информация. Какая-то очень большая информации, которая, кажется, как будто зашифрована или закодирована, чтобы никто не прочитал её. И налгать не могу, что тут ничего нет, ведь это ложь. Да и не хочется как-то. Тогда ребята потеряют всю надежду.       – Ну? – услышала я напряжённый голос Итана. Да, я умею различать близнецов по голосу, не удивляйтесь. – Есть что-нибудь?       – Да, – тихо протянула я, но в следующую минуту начала об этом жалеть. В глазах находящихся тут, – близнецов, Скотта, Айзека, Стайлза, Питера и Дерека засияла некое подобие надежды и веры в какое-то непонятное чудо. Знаете, как я это называю? Наивность. Посмотрела на них. – Что-то тут явно есть, но я пока что до конца не могу понять что. Но что-то очень важно.       – Это уже радует, – скрестил руки Лейхи. – Значит, не напрасно этот пёсик оставил коготки на твоём любимом кресле, Питер.       – Заткнись, Айзек, – грозно прорычал тот, покосившись на Лейхи. В этот момент мне даже немного показалось, что в его жизни есть вещь, которую он любит. И это не бесконечное желание убивать, а кресло. Будь оно одушевлённым, я не сомневаюсь, что у мужчины в паспорте уже стояла бы печать о браке.       – Эй, а если прикинуть такую мысль, что коготки оборотень оставил на кресле Питера не случайно? – внезапно сказал Стилински. У него было такое выражение лица, какое появляется именно тогда, когда в его голове всплывает гениальная идея и гениальное предположение. – Я имею ввиду: а вдруг, давным-давно, ты, очень сильно, обидел какого-то оборотня, после чего он начал тебя ненавидеть?       – Стайлз, мне кажется это смешным, потому что Питера ненавидят все без исключения, – заметила я, наигранно улыбнувшись.       Стилински. Глупый, болтливый Стайлз Стилински, сын городского шерифа полиции Бейкон Хиллс. Умный, скептический и догадливый, что досталось ему от отца, а также весёлый, добрый, жизнерадостный и саркастичный, что дала ему природа. Да уж, нас с ним столько всего связывало за всё то время, что в Бейкон Хиллс обитает мистика, что и не сосчитать.       Он всегда меня поддерживал, утешал, не давал падать духом, говорил, что я справлюсь и всё будет хорошо. Он говорил это каждый раз настолько искренне и от души, что мне всегда хотелось в это верить, верить во все его слова, верить в себя. И я начинала верить, после чего всё шло просто отлично, как он и обещал. Именно поэтому я старалась прислушиваться к нему как можно чаще, потому что знала, что это обязательно поможет. И это помогала, даже больше, чем я ожидала. Иногда кажется, что Стайлз несёт в себе какое-то чудо, спасение или что-то другое, что поворачивает всех нас в совершенно другую сторону – в хорошую.       – Ладно, и что дальше? – задал хороший вопрос Дерек, почему-то посмотрев на МакКолла. Похоже, что и Хейл старший смерился с тем, что Альфа в стае теперь не сильный и опытный он, а сильный и маленький подросток по имени Скотт. – Так и будет стоять без дела и ждать, пока оборотень снова объявится?       – А вдруг он не объявится больше? – внезапно выдал совё предположение Эйден. – Что, если оборотень что-то искал тут, потом нашёл и сбежал.       – А вдруг он не искал? – слова МакКолла, как мне показалось, всё-таки имею какой-то смысл. Но я решила ничего не говорить пока что, а дослушать Альфу. – Что, если он наоборот нам что-то оставил? Пришёл, навёл тут беспорядок, а сам оставил какое-нибудь послание.       В этот момент во мне что-то щёлкнуло. Я не знала, что это было за ощущение, но оно было чем-то похоже на зов. И как думаете, откуда он исходил, выразимся так? Он исходил от так заинтересованных нами следов волчьих когтей. Быстро и резко поворачиваю голову в их сторону, что даже ребята невольно вздрагивают. Я всегда их пугало, и это ещё одна причина того, что мне не нравится быть Банши. Но об этом у меня сейчас не было времени думать – в очередной раз смотря на следы, я слышала голоса. Те самые голоса, которые всегда рядом со мной. Голоса, которые меня окружают, которые говорят то, о чём мы все знать не можем. Они всегда шепчут, и порой кажется, что этот шёпот невозможно разобрать, но я всегда его разбираю.       Подхожу ближе к креслу, снова сажусь на корточки напротив него и начинаю слушать. Голоса всё шепчут и шепчут, неся в себе невиданную никому из моих друзей информацию. Неся информацию, которую понимаю исключительно только я. Рука невольно ложится на один из следов и сдирает уже и без того разодранную ткань. Представляю, что сейчас чувствует Питер – я додираю его любимое кресло… Но, как оказалось, это было не зря. Оттуда выпадает белый и свёрнутый в несколько раз лист бумаги. А в голове проносится лишь одно слово, причём настолько громко, как будто мне это слово кто-то произнёс прямо в ухо.       Прочти!       Немного шарахаюсь от громкости сказанного, подбираю записку и поднимаюсь. Голос начинают шептать всё громче и громче, а я уже просто ничего не слышу вокруг себя. Ничего не слышу, и ничего не замечаю. Ни вопросов друзей, ни их действий, ни их волнения – ничего, кроме голосов. Начинаю разворачивать лист бумаги. Медленно, не спеша. Была бы моя воля, я бы уже давно развернула эту бумажку, но я не властна в эти моменты над собой. Руки сами всё делают, уши сами слышат, что надо, из груди вырываются те слова, которые должны, а я просто подчиняюсь, зная, что так и должно быть.       Записка развёрнута. Голоса резко прекращаются, а в ушах начинает звенеть от непривычной и оглушительной тишины. Сосредоточится на подчерке и словах, написанных в записке, я не могу из-за того самого звона. Жду, пока он закончится. А ребята терпеливо молчат, стоят и смотрят. Глубоко вздыхаю, заставляя звон прекратится и приводя саму себя в чувства, выводя из такого привычного уже для меня транса. Взглядом посмотрела на два слова, которые написаны на найденной мною вещи, после чего кидаю быстрый взгляд на Питера.       – Стайлз прав, Питер, – говорю я, всё ещё плохо слыша собственный голос. И так после каждого транса. Но следующее мною сказанное, я слышу очень хорошо. Показываю развёрнутую записку друзьям. – Кто-то тебя явно терпеть не может, причём настолько сильно, что даже «Здравствуй, Питер» написал кровью.       Это была правда. Записка, действительно, была написана чем-то алым и ужасно противным, также очень похожим на кровь. Наверное, именно из-за этой крови я её почувствовала. Где кровь – там смерть. Где смерть – там я. Я уже привыкла к этим словам, которые уже считаю собственным девизом. Девизом Банши. Девизом вестницы смерти.       Хейл старший быстро подошёл ко мне и резко выдернул из рук записку, моментально посмотрев на неё. Представляю, какой у него был шок, когда он увидел эдакое зрелище своими собственными глазами. Его брови поползли далеко наверх, на лоб, лицо вопросительно вытянулось, а глаза стали намного больше. Да уж. А я-то уже думала, что у него будет более адекватная реакция на такое. Он тоже знает, что его ненавидят все вокруг. Наверное, он не ждал такого послания. Тем более, написанное кровью. Но жаль мне его не стало, каким бы жалким он в этот момент не выглядел.       – Наверное, интересоваться, есть ли у тебя какие-нибудь предположения бесполезно, так как их явно не меньше миллиона, – скрестив руки на груди, скептически заметил Стилински. Но по его голосу было слышно, что парень на этом заканчивать свою фразу не собирался. – Но, может, всё-таки есть хоть что-то, что может сузить круг подозреваемых? Не знаю, может, ты знаешь этот подчерк, или у кого-нибудь из твоих неприятелей была мания писать записочки кровью. Я серьёзно. Мало ли, вдруг в прошлом какая-нибудь симпатичная волчица писала тебе валентинки кровью? Мне кажется, это довольно-таки романтично.       – Стилински, закрой рот! – перебил подростка Дерек, после чего тот решил больше не рисковать и заткнулся.       – А если попробовать определить по запаху, кто это? – предложил Айзек. Кстати, это и, правда, могло сработать. Все взгляды устремились на Лейхи. – По запаху крови. У каждого же она по-разному пахнет? Или нет?       Как ни странно, но Хейл старший действительно приблизил листок бумаги к лицу, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Никогда бы не подумала, что кровь у каждого человека имеет свой собственный, индивидуальный запах. Но это, видимо, действительно было так, потому что после того, как Питер оторвался от листа бумаги, выражение его лица резко изменилось.       – Кровь ничем не пахнет, а вот от бумаги исходит острый запах, – говорил он. – Если я не ошибаюсь, то это запах каких-то духов или дезодоранта. Женского дезодоранта.       – Значит, это волчица? – догадался МакКолл, вздёрнув бровями.       – Что ж, круг подозреваемых уменьшился лишь на четверть его части, – задумался Дерек, потерев свой подбородок.       – У тебя было много любовниц? – вопросительно поднял левую бровь Итан.       – И ввек не сосчитаешь, – не скрывая правды, ответил Питер. Более того, он сказал это каким-то гордым голосом, подняв голову вверх. Он этим гордится? Гордится, что он бабник? Фу. Никогда не понимала бабников. И никогда не уважала. Ни одного. Без исключения. Так, я отвлеклась от темы.       – И все были оборотнями? – это уже спросила я.       – Большая часть – точно, – кивнул в ответ Хейл. – И почти всех оборачивал именно я.       – Прекрасно, – вскинул брови Эйден. Да уж, вот, кому уж точно нечего сказать. – И что мы будем делать дальше? Ждать, пока одна из твоих многочисленных бывших снова наведается к нам в гости, снова что-то написав тебе кровью?       Вопрос был довольно хорошим, но ничего прелестного не сулил. К сожалению, ничего больше, кроме как ждать очередного «привета» от любовницы Питера мы сделать не можем. Придётся просто ходить в школу, как обычные подростки, просто делать домашнее задание, зубрить параграфы и готовится к экзаменам. Жить, есть, спать, гулять, как просто обычные люди, пока этой волчице приспичит уже не бумагу обливать кровью, а одного из нас. Ну, уж нет. Я отлично знаю свою стаю. Я знаю, что Скотт и Стайлз не смогут просто сидеть без дела, прекрасно зная, что в городе оборотень, и прекрасно понимая то, что оборотень может кого-нибудь убить. Ну, или обратить. А лишние проблемы в виде нетренированных, распущенных и неконтролируемых себя Бет нам не нужны.       Но, если так-то подумать, мы, действительно, ничего делать не можем. К тому же, волчица, скорее всего пришла в Бейкон Хиллс именно за Питером, потому нам и его придётся защищать от неожиданного визита его бывшей. Иногда я задаюсь вопросом: почему мы должны обеспечивать этому уродцу защиту, если это он превратил Скотта в оборотня, а меня в Банши? Превратил нас в этих чудовищ. Может, потому что без него бы мы сейчас не стояли тут? Может, потому что Стайлз иначе бы не стал мне отличным другом, который знает про меня намного больше, чем я сама про себя? Может, потому что без него не сложилась бы эта чудесная стая, и некому бы было защищать наш маленький и мирный, на первый взгляд, скромный городок Бейкон Хиллс? Да, наверное, именно поэтому мы и должны его защищать.       Неожиданно, я ощутила странное чувство. Знаете, чувство, которое появляется тогда, когда кто-то должен умереть. А в ушах я снова услышала шёпот, но на этот раз я отчётливо услышала сказанное ими одно лишь слово, после чего у меня появился металлический привкус крови во рту.       Алекс!       Моя голова повернулась на Стилински. Ну, вот… Так называемый транс снова начался. Снова я собой не владею, снова мною владеет какая-то вторая, внутренняя, сверхъестественная сущность. Все ошарашено смотрели на меня, особенно Стайлз.       – Кто такая Алекс? – прошептало моё внутреннее «я» вслух, что было для меня уже привычным.       Глаза Стилински вмиг расширялись. Что я заметила, глаза Скотта тоже. Оба в ужасе переглянулись между собой. Но не ответили, смотря друг на друга, как будто ведя немую беседу между собой.       – Кто такая Алекс, Стайлз? – снова повторила вопрос моя вторая, внутренняя, сверхъестественная сущность.       – Моя сестра, – дрожащим голосом ответил он, после чего довольно-таки громко и судорожно сглотнул ставший в горле ком непонятного мне страха.       В голове снова забегали голоса, в ушах зазвенело. Во рту как будто скопилась кровь, заполняя всю полость. Запахло очень неприятным запахом, как будто где-то поблизости лежит и медленно разлагается труп. Такое чувство у меня возникает только тогда, когда кому-то из людей или же сверхъестественных существ грозит смерть. Не опасность, а именно смерть. Я уже умею различать «опасность» и «смерть». Когда кому-то грозит опасность, в нос не забивается отвратительный запах труп. Хотя, сейчас я чувствовала одно отличие. Когда близка смерть, голоса повторяют только это слово, но сейчас они хором говорили другое. Совсем другое.       Волчица!       Голоса уже не шептали, а кричали, причём очень громко. Это значит, что дело плохо. Очень плохо. И если сейчас же не поспешить, то можно опоздать.       – Волчица, – это уже сказала та Лидия, коей являюсь именно я. Да, несмотря на звон в ушах и ужасное самочувствие, я всё же смогла выговорить что-то из себя. Посмотрела на рядом стоящих и смотрящих на меня в ужасе Стилински и МакКолла. – На неё напала волчица! – это я уже крикнула. Голоса кричали всего три слова: «Волчица! Смерть! Алекс!», поэтому я и не слышала собственного голоса.       – Быстрей, Стайлз, едем к тебе домой, – дёрнув друга за плечо, протараторил Скотт, после чего они со Стайлзом чуть ли не со скоростью свету побежали к выходу из лофта.       – Мы с Айзеком с вами, – решил за себя и за Лейхи Дерек, потянув парня за собой, а нам напоследок крикнув. – Близнецы и Питер останьтесь с Лидий. Лидия, попробуй поискать ещё что-нибудь. Потом собираемся у Алана. Приезжайте туда через полчаса, мы подъедем, как закончим с волчицей.       Я лишь кивнула. Питер, Эйден и Итан тоже, после чего мы все вместе переглянулись. Голоса утихли, когда за Айзеком, Дереком, Стайлзом и Скоттом захлопнулась дверь. То, что я больше ничего не слышала, может значить лишь две вещи. Либо смерть уже отступила от сестры Стайлза, либо наоборот – уже её настигла из-за того, что мы слишком поздно спохватились. Точнее, я была слишком медлительной. Будем всем сердцем надеяться, что эта смерть проиграла, а не мы. Слишком много людей уже умерло из-за моей медлительности и слабости. Я слаба, как Банши. Я должна предсказывать смерть, а не чувствовать её. Но чаще всего я её именно чувствую. Чувствую, когда она уже выиграла, забрала с собой некогда живое существо… И в этот момент я виню только себя.       Но мои мысли резко перетекли в другое русло. Сестра. Я уже и забыла о том, что у Стайлза есть сестра. Я забыла, что её зовут Алекс. Я даже забыла, как она выглядит. Но я точно помню, что она младше него. Точно помню её характер. Она такая же бешенная, как её братец, непослушная, но, в отличие от Стайлза, она может быть очень агрессивной, принципиальной и упёртой, как осёл. У Стайлза же, в отличие от неё, самая наисветлейшая душа, какие я видела очень-очень редко.       Про себя я молилась, чтобы с ней было всё в порядке. В начальной школе я никогда с ней не дружила, не общалась, даже не разговаривала, но всегда её замечала. Её невозможно было не замечать, ведь она частенько избивала мальчишек. Чаще всего Джексона, который в начальной школе её любил. Помню, как ревновала его к ней. Странно, что я так сильно не замечала её брата. Более того, я даже тогда не думала о его существовании. Я была полностью помешена на Джексоне и всем сердцем ненавидела эту, если мне не изменяет память, рыжеволосую и задиристую девчонку. А теперь я хочу, чтобы она осталась жива. Спросите: и какая причина такого внезапного изменения мнения о ней? Отвечу: причина – это Стайлз. Да-да, мне не хочется видеть унылое лицо Стилински. Не знаю почему, но мне дорого его душевное состояние. Может, это из-за того, что и моё душевное состояние ему тоже не безразлично? Я знаю, как это называется. Взаимность.