Los conquistadores

− Испания… − сквозь сонный зевок прохрипел Романо и медленно доковылял до кровати, где вместо обычно мирно сопящего в столь ранний час Антонио его взору открылись скомканное в бесформенную пирамиду одеяло и полусползшая на пол простынь. Занавески в комнате — будто бы второпях — были распахнуты и, неряшливо пропуская в комнату блеклые лучи восходящего солнца, колыхались на прохладном сквозняке, точно паруса старых пиратских кораблей, робко обдуваемые едва пробудившимся летним бризом. Сощуренный взгляд миндалевых глаз парня требовательно блуждал по пустой кровати − будто бы так было больше шансов, что Антонио каким-то мистических образом материализуется под одеялом. Ну или хотя бы где-то рядом. Италия уже было поплелся за дверь, как вдруг его взгляд уцепился за белую рубашку испанца, мирно и девственно висящую на спинке стула. Словно Антонио вот так встал и ушел куда-то в одних шортах. Романо и сам был еще не одет — дьявол знает, чего он подскочил спозаранку и пошел в спальню к своему испанцу. Даже если бы Испания был здесь, даже если бы он проснулся и метнул в него вопросительно сонный взгляд, итальянец вряд ли бы ответил, из какого полушария мозга у него отлил рассудок. Беспокойство вязким комком встало в горле. Романо, уже не отдавая отчета собственным поступкам, натянул остывшую, но всё еще пахнувшую его солнечным испанцем рубашку на обнаженное тело и обиженно поджал губы. Рукава пришлось закатать, да и вообще − она была немного великовата, однако заправлять её в штаны, когда ты просто бродишь по дому, не было особого смысла. Странно, но он был почти уверен, что Испания не увидит его таким. По крайней мере, его рассудок протрезвеет прежде, чем это случится. А когда Антонио вернётся, то он уж точно не даст ему повода считать, что его вредина-Романо хоть на секунду переживал или скучал по нему. Романо всегда думал, что у него прекрасно получается это скрывать. Видимо, он и представить не мог, насколько чутко Испания улавливал его чувства. Читал, будто книгу с увеличенным в три раза больше нормы шрифтом. Особенно в те моменты, когда Ловино робко выглядывал из-за крыльца и завороженно наблюдал за боссом, работающим в саду. За боссом без рубашки. За боссом с обнаженным загорелым торсом. С сильными и рельефными от частых нагрузок руками и чуть растрепанными после снятой шляпы прядями волос. Лови как-то невинно, но одновременно с этим по-особенному развратно закусывал губу, погружаясь в свои несмелые подростковые фантазии, где соблазнительный взрослый мужчина, подозрительно сильно похожий на его испанца, вжимает тело своего дрожащего податливого мальчика в постель, теплой и немного огрубевшей от работы ладонью щупает его за мягкую девственную попку и…. Он тут же краснел, точно переспелая помидорка, стоило только как бы невзначай бросить на него взгляд и загадочно ухмыльнуться в ответ на его «незаметные» подглядывания. В его глазах плескалось желание вперемешку с поразительно трогательной привязанностью и нежностью по отношению к своему опекуну. Когда Лови был младше, он, хотя и стесняясь, босыми ногами притопывал в комнату и заползал к уставшему после тяжелого рабочего дня Испании под одеяло − прямо посреди ночи. Так, чтобы прижиматься к его груди. Так, чтобы чувствовать теплоту его тела, вдыхать любимый запах, нежиться в объятиях его сильных рук и слышать глубокое, размеренное дыхание прямо рядом со своим ушком. Чтобы просто быть рядом. Чтобы его Антонио чувствовал такое же искреннее и благодарное тепло. И да, Антонио знал это. Знал он и то, что не может трогать его таким маленьким, ведь если он сделает это и что-то пойдет не так, Лови возненавидит его на всю оставшуюся жизнь (учитывая то, какой он злопамятный). Если он действительно будет заниматься сексом с Романо, то только тогда, когда он будет полностью уверен, что его мальчик созрел морально и физически, что он потерпит боль, что не заканючит, не начнет умолять остановиться и не сгорит от стыда, когда почувствует, как в него изливаются и, по-собственнически прижимая головой к кровати, растягивают, насаживают глубже и заставляют привыкнуть к мысли, что его, наконец, лишили невинности… Но как бы то ни было, бороться с моралью и собственной рассудительностью Антонио становилось все сложнее и сложнее. Хотя бы та же ситуация в саду: Романо сидел на крыльце, и теперь, когда он бросал в его сторону изначально планируемый короткий взгляд, то застывал в минутном оцепенении от одного только вида, как его итальянец с зазывающим бесстыдным взглядом откусывает кусочек кожуры от помидора, а затем засовывает внутрь плода свой язычок и старательно вылизывает мякоть и семечки с его стенок. И губы мальчика такие пухлые и мягкие… И эта чертова прядка так топорщится… Как сладко он заскулит, если потрогать его там… Каким покорным и чувствительным он станет… Как смущенно даст раздвинуть свои ножки… Возьмёт его член в свой сладенький итальянский ротик и вылижет его так же старательно, как он сейчас делает это с помидоркой… Может даже получится засунуть в него полностью… Ничего, потерпит… Ну, давай, возьми еще одну помидорку, крошка. Покажи, как ты хочешь этого, и я сделаю так, что ты будешь прихрамывать до конца недели. Давай, Лови… Засунь туда свой язычок… «Мелкий засранец, ещё секунда и скрывать стояк в этих штанах будет самой трудной задачей, что выпадала мне за все предшествующие годы моей жизни». Пожалуй, после этого Антонио больше не разрешал Романо приходить к нему по ночам. Еще не хватало, чтобы он сорвался на нём. Глупый мальчик — не понимает, какая это ответственность. Но Романо, в отличие от Испании, ни черта не понимал в человеческих чувствах. Он знал одно: он созрел и он хочет. И именно поэтому Романо не спал всю ночь, думая, неужели он настолько противен своему испанцу, что тот не хочет поиметь его даже в таком вполне себе подходящем для первого раза возрасте. Он, блять, что, хочет, чтобы ему прямо в лицо сказали: − «Эй, тупица, ты собираешься трахаться со мной или я уже не такой милый, каким был в детстве?». Ему было обидно. И эта обида жгла его рассудок настолько, что он решил пойти к Антонио, разбудить его и наговорить что-нибудь обидное и грубое, только бы этой бесчувственной скотине было так же плохо, как и ему самому. — Эй, придурок! — Ловино озирался по сторонам. — Ты куда упёрся так рано? − Испания! — все так же безрезультатно горланил Романо уже где-то на кухне. — Ты бы хоть пожрать оставил, идиот! — Он как бы ненароком покосился в окно, надеясь увидеть Антонио во дворе, но на улице в такую рань и букашка не зажужжит. В последний раз чертыхнувшись, Романо открыл шкафчик и достал себе пару яиц к завтраку — он уже был достаточно взрослый для того, чтобы самому готовить себе еду (и порой испанские блюда у него выходили куда лучше, чем у самого испанца). К слову, Италия еще с самой первой секунды своего пробуждения почувствовал, что его Испании здесь нет, поэтому с неким скрытым восторгом позволял себе любимые еще с детства ругательства в его сторону. − Даже кровать не заправил, козлина, − жаловался итальянец бутылке молока и с почти полностью погасшей надеждой поглядывал в окно. − За него, что ли, всё делать?

***

Какое-то время Романо тихо сидел за столом и со сдвинутыми к переносице бровями уплетал завтрак. Испании всё не было, и он откровенно запереживал, что что-то могло случиться: Антонио никогда не уходил вот так, без предупреждения. Мысленно послав его на хрен уже в десятый раз за минуту, итальянец хотел было допить молоко, как вдруг чей-то внезапный громкий смех из гостиной буквально вонзился в непроницаемую тишину безлюдного дома, отчего Лови поперхнулся и подскочил так, словно стул под ним загорелся и на голову грозилась упасть огромная бетонная глыба. Гул грубых голосов и чьи-то тяжелые шаги приближались к кухне. Романо — на инстинктивном уровне, что так безотказно активировался у итальянцев при малейшем признаке опасности — нырнул под стол, стараясь съежиться за длинной скатертью и остаться незамеченным. В просторную кухню по-хозяйски завалились двое мужчин. Оба были в камзолах, сапогах и в шляпах на старинный лад, однако Лови не мог рассмотреть их лица: один их вид уже не сулил ничего хорошего. — А здесь почти ничего не изменилось! — Громкий и слегка вкрадчивый тенор мужчины, что был в самом ярком костюме, заставил внутренности итальянца вращаться вокруг своей оси. — Мне даже кажется, что ты малость обеднел с годами. Уж не обижайся, приятель. — Подозрительный тип совершенно бестактно потянулся к верхней стеклянной полке, где у Испании всегда хранились вина, и достал себе большой темный бутыль, после чего с отборным вниманием повертел его в руках и, прищурившись, вчитался в мелкий шрифт на этикетке. — Черт возьми, Антонио! Да разве же это вино?! — Ты можешь хотя бы сейчас не думать о своем вонючем пойле? — Грубый, с простуженной хрипотцой голос прокатился по всему помещению и будто какой-то гигантский слизень засел у Романо в ушах, все никак не решаясь прогрызть себе путь к его заторможенному от секундного оцепенения мозгу. — Как, например, ты смотришь на то, что мы за каким-то дьяволом оказались во времени, в котором нас быть не должно? — Мужчина с откровенно раздраженной гримасой рухнул на стоящий неподалеку от стола стул и, скрестив руки, уставился на своего приятеля пугающе пронзительным взглядом. Он снял шляпу, и Лови смог разглядеть перевязанный красным узлом и небрежно свисающий с задней стороны его шеи пучок каштановых волос — который, конечно же, Испания просто физически не смог бы отрастить за одно утро. Не менее пугающий тип с уже открытой бутылкой вина скорчил глубоко оскорбленную мину. — Ах, ну конечно! Вечно старина Франция во всем виноват! — А кто ещё виноват?! — рявкнул — теперь уже без сомнений — Антонио, отчего Романо резко подавился воздухом, но вовремя зажал себе рот ладонью. Испанец тут же обернулся, прищурившись в сторону стола, и парню показалось, что если Франция не отвлечет его, то он просто задохнется от страха. Если Франциска еще можно было узнать по походке или хотя бы по этой его дурацкой манере театралить на ровном месте, то этот страшный тип просто не мог быть его Испанией… Француз, казалось, тоже покосился в сторону стола, но все же не спешил прерывать дискуссию: — Да кто ж знал, что Англия так увлечется своими магическими шалобайствами? — Блондин надуто уставился в потолок и крикнул куда-то сквозь него: — Я же почти уделал тебя, скотина! Как ты мог поступить со мной так подло прямо посреди сражения?! — Да харкать я хотел на то, что вы там с Англией не поделили, — сквозь зубы процедил испанец. — Меня больше интересует, какого черта Я должен расплачивается за твою дурь? — Эй, что значит «дурь»?! — Француз вдруг повысил голос. — Хочешь сказать, я для собственного развлечения, что ли, ему люлей отвешиваю?! Мне что, больше заняться нечем?! — Да, пожалуй, у меня давно складывалось такое впечатление, — совершенно бестактно заявил Антонио, и Франциск уже было разразился возмущенными возгласами, как вдруг стало подозрительно тихо, и зажмурившийся итальянец почувствовал холодное лезвие, прижатое к своей шее. Хриплый голос Испанца с ненавязчивой победной усмешкой обратился непосредственно к нему: — Ну что, так и будешь тут полы облизывать или поболтаем? На загорелой руке Антонио красовалось несколько ярких перстней. — Испания, братец, да ты что-то совсем усох с годами, — наконец, отшутился блондин, когда Романо вылез из-под стола и, более-менее переварив ситуацию, уселся на стул. Хохотнув следом, испанец потянул Лови за рубашку, как бы пытаясь пододвинуть мальчика поближе, а затем в экспериментальном жесте потрогал его за торчащую тоненькую прядку. Романо всеми силами старался не уронить своё достоинство — куда уж хлеще, на самом деле — поэтому лишь зажмурился и молча перетерпел столь бестактное вторжение в свою самую неприступную интимную зону. Он знал, что краснеет, и, видимо, этот Испания не посчитал нужным выпускать столь любопытный факт из внимания: он продолжал тереть прядку между пальцами — так нерасторопно, так уверенно, будто бы делал это раньше — и, как только красный от стыда итальянец окунул его в бездну своего гневного взгляда, подло и до безумия дразняще расхохотался. Француз застыл в недоумении. — Мне кажется, я его где-то видел, — вдруг заключил Испания, продолжая держать жмурящегося, уже почти трясущегося Романо за прядку, и задумчиво уставился куда-то в потолок. — Дай-ка вспомнить. — Не тот ли южный отбросок… — Ах, ну да… — Испания — пускай и немного фальшиво — улыбнулся, и Романо, наконец, набрался смелости перехватить его руку, настойчиво отстранив властную ладонь от своей прядки. Однако молодой Антонио тут же принялся гладить его по голове, как бы намекая на то, что не собирается уступать какой-то зазнавшейся маленькой нации. — Ты Романо, да? — Он вдруг потискал парня за щечку, и Лови, хотя ему и не были противны прикосновения до боли родных и любимых рук, неосознанно дернул головой. Лицо испанца затянулось чем-то вроде скрытого раздражения, но руки от Италии он не убрал. Франция сделал несколько шагов к сидящей компании и наклонился прямо перед Романо. — Какой ты стал милашка. И вырос — прям не узнать. — Тон молодого блондина вдруг сделался мягче мыльной пены: даже несмотря на собственные наблюдения, он все еще видел перед собой того крохотного мальчика, вследствие чего просто на подсознательном уровне задавал себе роль большого доброго дяди. Но Лови хорошо помнил, как он хотел отнять его у Испании, поэтому в ответ лишь впился в Франциска хорошо отрепетированным презренным взглядом. Тот хмыкнул, будто бы и не ожидал ничего другого. — И что же ты делаешь дома у Испании, позволь спросить? — Он отошел, выпрямился и, не отрывая сосредоточенного взгляда от итальянца, снова потянулся к полке с алкоголем: судя по тому, что француз толком и не отпил из открытой им ранее бутылки — он просто из любопытства дегустировал современное испанское «пойло». Ловино почему-то не хотел говорить: обстоятельства все никак не укладывались у него в голове, молодой Испания без какого-либо разрешения лапал его, где ему только хотелось, этот пьяница отшучивался на нем, и черт знает, из какого они века, ну или хотя бы куда подевался его хороший Испания… Всё происходящее уже не походило ни на розыгрыш, ни на магию, ни на чью-либо злую шутку — скорее на какой-то издевательский сон, ниспосланным ему самим дьяволом в качестве какого-нибудь предварительного наказания ещё задолго до назначенного им же часа расплаты. — Чья на тебе рубашка, Романо? — заранее зная ответ, вдруг спросил испанец и легонько потянул Ловино за воротник. Так вот оно, значит, почему он с такой уверенностью решил, что маленькая нация не станет сопротивляться. — Мне кажется, она тебе великовата. — Он снова победно ухмыльнулся, и на этот раз Романо подал голос: — Испании. — Моя, правда? — Он как будто пытался что-то ему внушить. Франциск заговорчески ухмылялся с поднесенным к губам бокалом. — Моего Испании. — Италия сделал особенный акцент на притяжательном местоимении, что не слабо так сбило Антонио с толку. Однако он не спешил пасовать перед дерзостью итальянца: — Я и не сомневаюсь, что мы с тобой отлично проводим время, мой маленький. — Мы ничего с тобой не проводим, — сквозь зубы процедил Романо, уже не на шутку раздраженный тем, что этот испанец возомнил себя его хозяином, но тот, скептически хмыкнув, лишь еще сильнее дернул мальчика за ворот и одним ловким движением усадил возмущающегося Ловино к себе на колени. Впрочем, Южная Италия никогда не славился терпением, и меньше всего у него выходило держать язык за зубами, когда этого особенно требовал случай:  — Ублюдок! Убери от меня руки! Кто дал тебе право так со мной обращаться?! Франция чуть было не выронил бутылку от столь внезапно раздавшегося рёва. На лице Антонио читалось лишь негодование: он, конечно же, не боялся этого мальца, но то, как он с ним разговаривал, явно не усваивалось в его привыкшем к величию и всеобщему уважению подданных сознании. Романо все продолжал кричать и вырываться:  — Проваливай из нашего с Испанией дома, сволочь! Убирайтесь! Убирайтесь отсюда оба! Молодой Испания, зажав Ловино рот и крепко стиснув его в объятиях, метнул вопросительный взгляд в не менее оторопевшего от происходящего здесь Франциска. — Может, он думает, что раз настоящего тебя здесь нет, значит, он может делать все, что ему в голову взбредет? — через крайне напряженную секунду предположил блондин и в растерянности пожал плечами. Он был не менее великой нацией и вряд ли бы позволил кому-то из своих колоний вести себя подобным образом. Антонио больше не ухмылялся. Он убрал ладонь от лица мальчика и, будто бы предоставляя ему последнюю возможность оправдать себя, выдержанным тоном заявил: — Я сделаю вид, что этого не слышал. Но при условии, что ты заткнешься и молча сделаешь то, о чем мы тебя попросим. Но, как уже отмечалось, Романо не умел улавливать тонкости чужих чувств, поэтому шел напролом, толком и не задумываясь о том, что молодой Испания ни за что не допустит жалости к подчиненной им колонии. Он просто не знал такого Испанию… — Не буду я ничего для тебя делать, козёл. Кто ты вообще такой, чтобы тут командовать?! — Антонио будто специально ослабил хватку, и Романо, вырвавшись из его захвата, ринулся к двери, где путь ему один легким движением руки перегородил Франция. Он дернул мальчика за шкирку и с силой толкнул обратно: кажется, именно в этот момент итальянец запутался в собственных ногах и рухнул на колени прямо перед ногами молодого Испанца, что впивался в него пронзительным гневным взглядом и едва удерживался от навязчивого желания проучить взбунтовавшуюся нацию. Он надел свою шляпу и поднялся на ноги. На мгновение Лови показалось, что от напряжения даже вены на его руках выступили пугающе заметным рельефом. Этот Испания был молодым, властным и решительным: казалось, совсем недавно Италия грезил о том, чтобы и у его Испании вдруг появились такие смелые черты, ведь это, черт подери, так страстно. Но, видимо, такой испанец обижал его куда больше, чем тот, которого он… любит? Да какой, мать его, обижал? Его Испания и голоса на него не повысил. Не трогал и не тискал его, если он того не хотел. Его Испания улыбчивый. Его Испания добрый. Его Испания сильный. Его Испания заботливый… чуткий… и… И такой же красивый. Такой же соблазнительный, как этот. Каким счастливым он становится, если сделать ему приятно… Хотя бы просто ответить взаимностью… Хотя бы просто прижаться и попросить себя обнять… Хотя бы просто… Просто дать ему знать, что его ценят… Что кому-то нужно его тепло… И как он мог… Как мог желать чего-то еще? Если Испания не хочет, пускай не спит с ним. Пускай, черт возьми, просто будет рядом. Хотя бы разрешит приходить к нему ночью… Хотя бы обнимать его перед сном… Черт… Хотя бы просто наблюдать за ним из окна и вздыхать о том, что его так и не удалось добиться… И думать о том, что больше никогда не получится… Потому что его больше нет рядом… Романо чувствовал себя так, словно вся влага его организма разом собралась в уголках его глаз, но он старался не заплакать перед этими ублюдками. Лучше подохнуть, чем позволить им над собой потешаться. Он спрятал лицо в ладони, и тут же услышал все тот же властный хрипло простуженный голос: — Не знаю, как тебя воспитывали, но разговаривать со мной на повышенных тонах ты имеешь даже меньше прав, чем я тобою командовать. Он почувствовал, как сильная рука испанца тянет его за волосы на макушке, и тут же вскочил на ноги, лихорадочно соображая, как ему удрать от этих садистов и, что более важно, как выпнуть их из своей реальности. И вернуть его доброго Испанию… Вдруг среди тумана в его голове замаячила первая и, может, даже последняя здравая мысль за всё сегодняшнее утро: Англия. Англия должен вернуть их обратно. Они говорили об Англии, значит, ему должно быть это под силу. А не захочет, тогда он сам их к нему приведет! Глаза мальчика расширились, и плакать ему уже не хотелось. Он нашел выход. Только вот… Уже откровенно жалел, что разозлил две сильнейшие захватнические нации. Может, еще не всё потеряно? — Испания… Послушай… — Романо взглянул в сосредоточенные зеленые глаза, но взгляд их, казалось, буквально прожигал его лоб насквозь. — Я покажу вам дом Англии. Мы можем договориться, и он вернет всё на свои места. — Да-да, конечно, мы как раз хотели тебя об этом попросить. — Голос блондина за спиной пустил тройную волну мурашек по всему телу Лови. Он всем нутром чувствовал его приближение. — Только знаешь, твой Испания мне кое-что задолжал… — Ой, да пошел ты. Нет у меня денег, — стормозил Антонио, но, на какую-то секунду зависнув, тут же опустил взгляд на свою притихшую колонию. Его губы снова растянулись в самодовольной ухмылке. — Ну раз ты не возражаешь… — Франциск уже было потянул Романо за руку, но испанец тут же прижал к себе парня и с жадным взглядом ударил приятеля по ладони. — Но только после меня. — Что?! Да вы совсем… — Сильная загорелая ладонь снова грубо зажала ему рот, и один из красных перстней больно упёрся в шмыгающий носик Лови.

***

— Маленький мой, ну чего ты плачешь? — приторно сладким тоном издевался Франция, наклонившись к жмурящемуся от обиды Романо, который, похоже, и не заметил, как не смог совладать со своими эмоциями, и теперь на ладони у молодого Испании блестели капельки его слёз. — Надо было думать о последствиях, прежде чем бунтовать, правда, Антонио? — Успокойся, — скорее посоветовал, чем приказал испанец, даже не думая убирать руки от своей маленький нации. — Никто не причинит тебе вред, если ты будешь послушным. Романо просто не мог поверить, что тот, к кому он питает самые нежные чувства, может быть таким жестоким и бесчувственным. Эти родные… Любимые руки… Холодные и жесткие, словно лицо его прижимали к льдине. Испания втолкнул брыкающегося Романо в свою собственную спальню и на мгновение огляделся по сторонам, как бы оценивая, насколько сильно изменился интерьер его родного дома. Италия ухватился за последний шанс вразумить его: — Подожди, не делай этого! Ты не можешь отдать меня Франции! Ты… Ты!.. — Он то и дело задыхался в попытках выдавить связную речь. — Почему это? — Испанец совершенно невозмутимо возвышался над Романо — руки мальчика вцепились в его алый камзол. — Ты идиот! — Италия был на грани истерики, но все еще старался держаться. — Идиот! Ты же защищал меня от него… — Он поднял свои выразительные карие глаза: они щурились от досады и гнева, но одновременно с этим выглядели настолько завораживающе, что Антонио и не подумал что-либо предпринять в ответ на очередное оскорбление в свою сторону. — Ты защищал меня от всех, ты был сильным и благородным… Я же… Я так тебя… Ты… Ты не можешь быть такой скотиной… Ты не мой Испания… — На этот раз Романо тихо шмыгнул носом и в отчаянии уперся лбом в грудь своего опекуна. Тот на каком-то автопилоте обнял его и, не сразу сообразив, что нужно сказать, лишь озвучил одну из своих догадок: — То есть, ты мой союзник, а не колония?.. Но Италия и сам не знал, кто он своему Испании, поэтому в ответ лишь прижался к нему покрепче и снова шмыгнул носом. — Но ты… В моей рубашке… И… Я ведь сплю с тобой, верно? — Нет… — хрипло выдавил Лови. — Как это «нет»? — Он отстранил маленькую нацию от себя и взглянул в красные от слез миндалевые глаза мальчика. — Нет, я же сказал… — Романо скрестил руки и отвел взгляд. Когда-нибудь вся эта бескрайность южно-итальянской честности зароет его в могилу. — Ну конечно. — В ответ лишь недоверчивая усмешка. — Я что, себя не знаю, что ли? Как я могу не трахать такое… — Он качественно подбирал слова, как будто именно в этот момент меньше всего хотел обидеть тяжело дышащего мальчика. — Соблазнительное маленькое чудо, которое живёт у меня дома и таскает мои рубашки? Да я бы каждый день… — Я девственник! — Голос Романо тут же затрещал от обиды и раздражения. Испания с ухмылкой на лице приподнял голову Романо за подбородок, пытаясь поймать его взгляд и заодно убедиться, что этот парень действительно не умеет врать. — Не знаю, почему, но мне кажется, что ты меня не обманываешь. — Он тут же погладил всё еще надутого Лови по голове. — Но жизнь научила меня не верить на слово. Италия почувствовал, как испанец поднимает его на руки и усаживает на свою незаправленную кровать. Он наклонился и с ухмылкой на лице снова взглянул мальчику в глаза. Сильная мужская ладонь с перстнями, холодными, точно альпийский снег, уверенно скользнула Романо под рубашку, отчего тот вздрогнул, но, к своему ужасу, не почувствовал отвращения к этим собственническим прикосновениям. Это ведь… Его Испания… Его любимый Испания… Он трогает его… и… Романо так мечтал об этом. — Мне ведь будет не так сложно проверить, врёшь ты или нет. — Пальцы его свободной руки снова зажали тоненькую прядку Лови и, легонько потянув за нее, скользнули к самому ее основанию. Сдавленно выдохнув, Романо уместил ладонь на запястье загорелого мужчины, но вместо очередного возмущения лишь расслабленно прикрыл глаза. Эта чертова прядка… Кто бы мог подумать, что она такая… Чувствительная… Дьявол… Просто какая-то антенна для приёма команд от его любовника. Но хриплый голос испанца прямо над его ухом сразу же расцепил мягкие оковы блаженства: — Ну, а если ты врёшь, на самом деле являясь моей колонией, то следом после меня будешь вешать свои макароны Франциску на уши. Если, конечно, это как-то поможет тебе встать после всего, что мы с тобой сделаем. — Он злобно усмехнулся, и глаза итальянца расширились. — Что?! — Италия сразу же пришёл в чувства. Он попытался вскочить с кровати, но Испания все еще держал его за прядку, ввиду чувствительности которой не составляло труда причинить ему нестерпимую боль. — Пусти! Не смей! Нет! Я не хочу! — Мальчик снова принялся брыкаться и кричать, но испанца это скорее забавляло, чем останавливало: — Мне кажется, мой тон не звучал, как предложение. — Итальянец чуть было не задел Антонио по лицу, но тот тут же вжал его в кровать и, навалившись на Италию всем своим весом, заломил ему руки над головой. — Прекрати сейчас же! — Он впервые за все это время повысил на маленькую нацию голос. — Ты наврал мне, да? Ну конечно, наврал! Ты жалкий сопляк, ты моя колония, и ты ответишь за своё неуважение ко мне и моему другу! Романо каким-то чудом удалось оттолкнуть от себя обезумевшего испанца и, воспользовавшись тем, что Франциск испарился куда-то в другой конец дома, без оглядки бросился к двери и сразу же помчался к выходу на улицу. Он не был уверен, что сможет убежать, но, по крайней мере, попытается это сделать, ведь среди огромной рощи помидоров было не так трудно спрятаться. Он бежал, задыхаясь от паники, и упал возле огромного куста, где перед его глазами возник еще один знакомый силуэт. Романо подумал, что это просто в глазах помутилось, но, услышав до боли знакомый голос, в отчаянии бросился к своему спасителю. — Романо?! — Англия оторопел, но Романо вцепился в него мертвой хваткой, бормоча что-то несвязное и шмыгая носом. — Черт, я так и знал! Они там, да? — Италия трясся и чуть было не завопил, когда Артур попытался отстранить его от себя. — Что эти ублюдки с тобой сделали? — Верни Испанию! Верни! Верни моего Испанию! — Но Лови, кажется, уже ничего не слышал. Разве что чувствовал, что те двое приближаются. — А ну стойте, где стоите! — закричал Артур, и Италия обернулся, увидев недалеко от рощи Франциска и рассерженного молодого Антонио. — Ах вот ты где, сволочина! — Француз хотел было кинуться на совершенно безоружного Англию, но Испания вовремя перехватил своего союзника, указав ему пальцем на что-то в глубине рощи. Блондин тут же изменился в лице. Артур хмурился, распиливая каждого из них угрожающим взглядом, однако обратился он напрямую к Романо — причем совершенно спокойным тоном. — Не волнуйся, Ловино, я привел этим засранцам подарочек. Лови проморгался, подняв голову, и тут же раскрыл рот от изумления. Прямо за Англией стоял… Точно такой же Англия, только в одежде, очень походящей на ту, что была на Франции и Испании из прошлого. Большая шляпа с пером оттеняла сосредоточенный взгляд молодого Артура. Он потянулся за своим оружием и сделал несколько тяжелых шагов вперед — так, чтобы закрыть собою итальянца и себя старшего. Голос его хрипел, но не был страшен. По крайне мере, для Романо, ибо Испания и Франция сразу же побледнели на несколько тонов. — Ну что, поболтаем, ребятки?

***

Романо с ужасом очнулся в своей постели. В его голове крутилась пластинка с, казалось бы, совсем недавним разговором с Артуром. — Он вернется? Вернется? Скажи, что вернется! — Конечно, вернется, — спокойно ответил Артур и подлил себе младшему чаю. С лица этого младшего, казалось, ни на секунду не сходила хмурая сосредоточенность, однако он с такой же галантностью, как и настоящий Англия, отпил глоток из дымящейся кружки. — И ничего не вспомнит, как и те двое. — Он подлил чай и в кружку итальянца. — Такое уже случалось. Я-то знаю. — В смысле? — Романо уставился на Артура ошарашенным взглядом. — В смысле… — Артур сдавленно хохотнул, все еще держа небольшой чайничек в руках. — Я помню себя таким. И со мной это случилось как раз в этом возрасте. Но ясности в карих глазах не прибавилось. Англия вздохнул. — Забей… В общем, с тех пор я больше не пользуюсь такими сильными средствами. Романо уставился на молчаливого мужчину в хорошо сидящем на нем камзоле. Тот в ответ на это лишь взглянул на Италию исподлобья, ни на секунду не отрываясь от своей трапезы. Артур отошел к плите, и Ловино, подперев голову ладонью, тихонько пробормотал себе под нос: — Черт, Англия, ты такой крутой… — Я знаю, — самодовольно усмехнулся взрослый Артур, стоя к нему спиной. — Да я не про тебя. — Ээ?! Молодой Англия, наконец, расхохотался, и Романо еще раз проклял свою дурацкую манеру говорить всё, что заползает ему в голову. Итальянец вскочил с кровати и босиком помчался через весь дом. Он должен вернуться. Должен. Должен вернуться. Сейчас… Сейчас! Он чувствовал, что его Испания где-то здесь. Дыхание застряло где-то между легкими, как только он оказался у закрытой двери в его спальню. Дверь тихонько скрипнула, и в кромешной темноте раздался надломленный, но вместе с этим полный безграничной надежды голос Романо: — Прошу тебя… Скажи, что ты здесь… — Романо?.. — Сонный голос из темноты. — Что… Что случилось? Тебе приснился плохой сон? Глаза Лови заслезились, но он не сделал и шагу дальше. — Я… Я… люблю тебя… Сволочь…