Los conquistadores

Полуденное солнце робко скрывалось за густыми серыми облаками, в воздухе колыхалась освежающая прохлада, и трава, точно усеянная крохотными жемчужинами, блестела уцепившимися за её краешки капельками утреннего дождя. Испания глубоко вдохнул и, поставив на землю корзину, до верхов наполненную помидорами, огляделся по сторонам. По своему обычаю, в такое время суток он предпочитал работать без рубашки, но, кажется, именно сейчас без неё становилось непривычно зябко. Впрочем, он бы, может, и надел свою рубашку, если бы ещё с утра её не оккупировал Романо, который прямо сейчас, совершенно невозмутимо и даже немного хмуро следил за ним из-за крыльца со своей собственной корзиной помидоров и чашечкой чего-то горячего в руках. Мальчик грел ладошки о теплые края кружки и, смотря на Антонио прямо в упор, не спешил отпить из нее — что бы там ни было. Рукава белой рубашки крупными складками обрамляли его тонкие запястья. Какой же он… сладкий крошка. И как жарко было вчера, когда он прижимался всем своим телом, ворчал-мурчал что-то глупое, поджимал губы, не давал отстраниться, и сердце его колотилось, точно у маленького зайчика. И он, черт возьми, собственник. Только сейчас Испания это понял. — Лови… — шепнул Антонио ему на ушко, немного поёрзав на месте, дабы укрыть мальчика одеялом, но тот, видимо, подумал, что его снова захотят прогнать, поэтому лишь громко шмыгнул носом, намертво прижавшись к своему опекуну и с раздражением выпалив: — Пошёл ты на хрен. Никуда я не уйду. Испания хотел было что-то возразить, но вместо этого лишь сдавленно выдохнул: Лови мертвой хваткой вцепился ему в шею. — И не дергайся, а то тебя обнимать неудобно. Он дрожал. Испания не знал, почему, но и прогонять своего Лови он не собирался. Особенно после того, что он сказал… Антонио улыбнулся, ожидая, что сидящий на крыльце Романо сразу же засмущается, но тот лишь ещё больше насупился и, скрыв мордашку за дымящейся кружкой, отодвинулся чуть дальше — к двери. Испанец вздрогнул. Его Италия вел себя странно: не проронил ни слова с самого утра, будто его обидели или наказали за что-то. Или, может, ему было просто стыдно за то, что он сказал вчера ночью… Вероятнее всего… Действительно, как же глупо получилось. Его сонный мозг даже не сообразил, что надо было ответить Лови взаимностью… Может, поэтому мальчик дуется и не разговаривает с ним… Да, черт тебя подери. Знаешь, крошка, я тоже собственник. И сейчас я сниму с тебя свою рубашку. Антонио поднял корзину с мокрой травы и с едва заметной ухмылкой направился к крыльцу. Романо смотрел на него расфокусированным взглядом. Его тяжелое дыхание, встречаясь с теплым паром кипятка и прохладным воздухом, выходило густой дымкой, что, кружась и петляя, тут же растворялась где-то над его головой, цепляясь за волосы и заставляя их топорщиться от влаги… и эту прядку… Так зазывающе выглядывать из-под всей его шевелюры. Он поджал озябшие ноги под себя и, как только Испания приблизился к нему, со смущенным взглядом протянул ему кружку ароматного чая. — Это… мне? — Антонио не сразу поверил, что Романо вдруг сделался таким заботливым. Как будто тут был какой-то подвох. Провинился в чем-то, что ли? Лови отвел взгляд, щеки его налились румянцем. — Да бери уже. Рукам горячо. — И тут же тихо пробубнил себе под нос. — Идиотина… — Спасибо… — Сбитый с толку испанец принял кружку из его рук и тут же почувствовал острый аромат корицы. Такого чая у него точно никогда не было. Действительно, странно. Он сделал глоток, и тело его будто оттаяло. Романо пододвинул к себе корзину, которую Испания поставил недалеко от себя, и, пошарив рукой среди спелых помидоров, достал себе самый большой и самый тёмный. Сделав еще один глоток, Антонио ненавязчиво поинтересовался: — Лови, где ты достал этот чай? Не помню, чтобы… — Англия дал тебя угостить, — недовольно перебил Романо. Теперь красноту его щек нельзя было сравнить даже с помидоркой у него в руках. — Англия?.. — Брови Испании сдвинулись к переносице, и Лови, хотя и не смотрел на него в тот момент, поджал губы. — Когда это ты успел сходить к Англии? Что-то не помню, чтобы… — Не важно. Пей и всё. — Он скрестил руки и отвел недовольный взгляд. — Я все-таки хотел бы услышать ответ на свой вопрос. — Антонио, сам того не замечая, сделался строгим. Италия тут же пожалел, что вообще взял этот чай с собой. Он даже не подумал, что скажет своему опекуну, если тот спросит. Черт, да он вообще не мог думать. Его мозг был укутан туманом вплоть до этого самого момента. Испания нахмурился ещё больше. Он был уверен: Романо где-то очень сильно накосячил и теперь молча ждет, пока его опекун заметит неладное. И было немного больно осознавать, что всё произошедшее — ночью и сейчас — лишь его попытка заранее загладить какую-то свою вину. Ну да, он заметил, что с западной стороны его дома половина помидорной рощи — будто бы по ней промчалось стадо быков — была (хотя и поправимо) переломана, но почему-то слабо верилось, что это была вина Романо. Он, все-таки, при всем желании не смог бы устроить такое месиво. Не ночью же он, мать вашу, тут корриду завел? — Здесь кто-то был и ты не хочешь мне говорить? — Отвали! — вдруг выпалил Романо и метнул в опекуна взгляд, полный ядовитой обиды и нескрываемого раздражения. — Я подумал, что тебе холодно, и принёс чай. Что ещё ты хочешь знать? Испания оторопел. — Ничего… Я просто… — Ну вот и отвали. Не трогай меня. — Италия встал, поднял корзину и, громко хлопнув дверью, влетел в дом. Переспелый помидор, который он достал несколько минут назад, от столь сильной вибрации медленно покатился к ногам испанца.

***

— Лови… — Испания застал Романо, сидящего на полу своей спальни в обнимку с большой корзиной помидоров. Мальчик не обернулся. — Лови, прости… Не знаю, чем я тебя обидел, но прости. — Ничем, — пробубнил итальянец, поставив корзину на пол и достав из нее ещё один переливающийся росинками помидор. На самом деле, он просто хотел позаботиться о своем Испании — встал пораньше, чтобы помочь ему с урожаем, погладил его рубашку (хотя и напялил потом на себя), сделал чай, чтобы помочь ему согреться, — а тот начал докапываться до него на ровном месте, словно ему вообще не было никакого дела до его внимания. Неужели он и впрямь не любит его? Даже не ответил ничего… на его признание. Впрочем, всё это было написано у него на лице. С облегчением выдохнув, Антонио присел рядом с дующимся итальянцем и легонько погладил его взъерошенные прядки. — Романо, ты же знаешь, что я люблю тебя. — Нет. — Он отвел взгляд и поднес ко рту помидорку. — Ты врёшь всё. — Теперь он бубнил куда-то в красную кожуру. — Ты выгонял меня из комнаты, не хотел обниматься, сердился, когда я приходил. И сейчас тоже что-то не так. Всё время я у тебя плохой. Уходи. — Да когда ж я злился-то? — Испания даже изменился в лице. — Лови, я просто не хотел… Ну… Понимаешь, не хотел делать с тобой такое, когда ты был маленьким. Я понимаю, что тебе хотелось близости, но я, правда, не мог себе позволить… — Врёшь! — И снова этот пронзительный взгляд. — Если бы тебе хотелось, ты бы сделал это! Какая тебе блин разница, маленький я или нет? Если бы я нравился тебе… — Лови вдруг притих и, опустив глаза, с отсутствующим видом прокусил кожуру. — А теперь я слишком большой и не милый, да?! — И снова тот же взгляд. Если бы не откровенный идиотизм всей этой ситуации, Испания бы рассмеялся, но в данный момент ему скорее хотелось закатить глаза и спросить святых, за что Романо достался ему — такой непробиваемый. — Лови… — Антонио вздохнул, стараясь не смотреть на итальянца в тот момент, когда он засовывал свой язычок в плод — судя по всему, это была его обычная манера есть помидоры, а не совращение своего опекуна (что, к слову, делало всю эту ситуацию в разы более неловкой). Романо начал… вылизывать внутренности помидорки, и Испания, не выдержав, схватил его за запястье. — Ты сам-то веришь в свои слова? Ловино поднял на опекуна один из самых своих невинных взглядов. Весь его ротик был измазан соком. Испания сглотнул. — М? — Глаза мальчика расширились. Антонио выхватил из рук Италии помидор, на что тот снова окунул его в глубину своего обиженного взгляда, подумав, видимо, что Испания снова на что-то сердится, но Испания лишь ухмыльнулся, наклонившись к мальчику и развратно, горячо прошептав ему на ушко: — Посмотри, что ты сделал с моей рубашкой. Он все еще держал его за запястье. И рукава белой рубашки, надетой на Лови, были безнадёжно испачканы каплями помидорного сока. Романо — то ли от испуга, то ли от смущения — как-то тихо замычал и попытался отдернуть руку, бормоча что-то вроде: — Прости, я… Постираю. Я сейчас сниму. Прости… Испания с ухмылкой наблюдал, как Лови краснеет, и, не став отпускать его, самолично принялся стягивать с него испачканную рубашку. Ничего, Лови, сейчас ты у меня извинишься. Хорошо извинишься. — Да я… Сам!.. — что-то бурчал Романо, отчаянно стараясь отстраниться, но Испании не составляло особого труда совладать с ним. — Эй, ты чего?! — вдруг запротестовал он, как только понял, что теперь с него стягивают штаны. — Испания! — И снова никаких трудностей. Антонио поднялся на ноги и швырнул теперь уже грязную рубашку на стул рядом с кроватью. Лови все еще стоял на коленях: весь красный и напуганный — неужели и впрямь делает вид, что ничего не понимает? — Разве штаны тоже заляпались? — Он смотрел на них, точно на водоем, полный аллигаторов. И даже потянулся к ним… Испания перехватил Лови за запястье и пододвинул его вплотную к себе. Теперь смущенная мордашка мальчика была на уровне его ширинки. Романо поднял на Испанию совершенно сбитый с толку взгляд, на что в ответ получил лишь загадочную ухмылку. Антонио уместил его ладони на своих бедрах, и тот, все еще смотря на опекуна во все глаза, сразу же покраснел, наверное, наконец, додумавшись, что от него хотят. — Испания, я не умею… — едва слышно прохрипел он. — Да что ты говоришь, — тихо усмехнувшись, Антонио бережно запустил ладонь в растрепанные каштановые волосы мальчика, пальцами ухватившись за основание топорщившейся прядки и легонько потерев её — так, что Лови вздрогнул и, смущенно уткнувшись носом в загорелый торс своего опекуна, тихо промычал что-то несвязное и сжал его бёдра. С довольной улыбкой на лице Испания принялся медленно тереть чувствительную тоненькую прядку мальчика, и тот затрясся, теперь уже не мыча, а откровенно скуля и подставляясь под его ладонь — казалось, если очень постараться, то можно заставить его кончить, даже не приступая к самому интересному. Ясно теперь, почему Романо так бесился, когда он трогал его «антеннку» в детстве. — А вон тот красавчик возле корзины считает иначе. — Испанец с ухмылкой взглянул на высосанный до самой кожуры помидор. — Какой? — прохрипел Романо и вдруг сильно зажмурился, как только Испания потянул его за прядку чуть сильнее и, надавив ему на макушку, снова вынудил наклониться на уровне своей ширинки. Ну давай, Лови, чего ты вдруг стал таким скромным? Тебе ведь ещё ножки раздвигать… — Лови, — тихо шепнул Испания, чувствуя тяжелое теплое дыхание мальчика в районе своей промежности. Он хрипел и жмурился, но даже не собирался просить испанца прекратить трогать его за прядку. Видимо, он готов был его принять. — Я тебя научу, Лови, не переживай. Мальчик, наконец, пришел в себя и потянулся вытереть перепачканные соком губы, но Испания снова перехватил его ладонь, вынудив держаться за бедра своего опекуна обеими руками. — Мне так больше нравится, — на полувыдохе прокомментировал Антонио, почувствовав, как в его штанах с каждой секундой промедления становится всё теснее и теснее. Его ладонь тут же вцепилась в волосы мальчика покрепче. — Сам расстегнешь или помочь? Лови дрожащей ладонью расстегнул ширинку на его штанах и немного приспустил их вместе с нижним бельём — так, чтобы не снимать до конца, но высвободить из плена налившийся желанием и изнывающий по ласке член своего опекуна. Испания уже почти перестал дышать, а Лови, какую-то секунду изучающе растирая ладошкой всю его длину, поднял смущенный, но одновременно с этим двузначно развратный взгляд на испанца, прохрипев что-то вроде: — Мне… нужно взять весь?.. — Да, Лови. В свой ротик. — Антонио чувствовал, как кровь от мозга отливает вниз, «по течению», унося с собой фильтры, что отвечали за речь и терпение, и оставляя его язык транслировать любые мысли, что какими-то несвязными вспышками возникали у него в голове, стоило только мальчику обратиться к нему или снова замедлить накаляющийся процесс какими-либо жестами неуверенности. Его пальцы всё еще теребили тоненькую антеннку Лови, но тот уже не трясся: лишь в блаженстве подставлялся под ласкающую его ладонь. — Но он у меня там не поместится… — Романо смотрел ему в глаза и, теперь уже сжав член опекуна в плотный кулак, на каком-то подсознательном уровне пальчиком массировал его чувствительную головку — дожидаясь, видимо, пока Испания как-нибудь даст знать о том, что ему приятно. Антонио хрипло простонал и, уже не соображая, кто он и что он, закусил себе губу от одного только вида, как Романо со своим измазанным ротиком, растрепанной шевелюрой и смущенным взглядом смотрится у него между ног. Ждет какой-то команды, краснеет. Подставляется под ласкающую его руку… Наконец, касается головки своим теплыми губами. Сначала немного неуверенно, а затем, услышав одобрительный полустон, принимается изучать своим горячим языком всю его длину: от головки до самого основания. — Поместится, Лови. У тебя везде… — Он снова сдавленно выдохнул, как только почувствовал, как Романо пытается принять его в свой влажный теплый ротик. –… всё поместится. — Антонио с силой надавил мальчику на макушку, и тот, хотя и дернувшись чуть назад, всё-таки расслабился и принял своего испанца поглубже: — Я уж постараюсь.

***

— Ммм… — Романо снова замычал, а Испания уже и забыл, что, кажется, за всё это время почти не переставал ласкать его тоненькую прядку. Они уже были в постели: Лови, полностью подготовленный к тому, чтобы лишиться девственности, с затуманенным взглядом смотрел на тяжело дышащего испанца, старательно смазывающего и растягивающего его, уговаривающего его потерпеть, дабы ему не было слишком больно и неприятно в его первый раз. — Лови, пожалуйста, начинай канючить, только если тебе вдруг станет больно. — Испанец выглядел сосредоточенным, даже несмотря на своё возбуждение: уж больно тяжело было осознавать, что от этого единственного раза будет зависеть вся их с Италией дальнейшая «постель». Но судя по довольной улыбке Лови, его не очень-то смущал тот факт, что ему только что давали в рот. И даже указывали, что и как делать. Маленький похотливый… — Испания. — Он впервые за всё это время перехватил руку, трогающую его за прядку. Антонио заметил, что сильно оттянул ее, и Лови, стиснув зубы, чуть ли не царапал его запястье. Ну вот, похоже, он обиделся. — Ты мне больно сделал, идиот. — О, черт, Лови… Прости… — Испания попытался прикоснуться к маленькой антеннке снова, но Романо ударил его по руке и с рассерженным взглядом пробурчал: — Не трогай её больше. — Но Романо… — Он зажал мальчика в объятиях, стараясь сделать так, чтобы он не смог перехватить его руки, но тон его действовал не менее освежающим, чем шлепки по ладони: — Сказал же, не трогай! Черт, только не это. Опять он включил мелкого засранца. — Романо, я не хотел. Ну не дергайся, я хочу снова сделать тебе приятно. — Мне будет приятно, если ты больше не будешь её тянуть! Отпусти меня! Он снова вжал возмущающегося мальчика в кровать и, заломив ему руки над головой, несколько секунд пристально смотрел в обиженные карие глаза. Испания вдруг едва заметно нахмурился, и Романо тут же затих, почему-то перестав отстаивать свои права. — Что?.. — растерянно пробормотал он. Антонио наклонился к уху Лови и, чуть прикусив его за мочку, с хриплым выдохом прошептал: — Я хочу изучить каждый миллиметр твоего тела, Лови. И пока мы занимаемся сексом, ты не будешь бить меня по рукам и запрещать мне трогать тебя там, где я хочу, ясно? — Он тут же улыбнулся и нежно чмокнул застывшего в двузначных эмоциях мальчика в его теплые надутые губки. Романо отвел взгляд, и Испания, почему-то почувствовав нестерпимое желание коснуться чувствительной антеннки языком, с закрытыми глазами приблизился к её кончику губами. Лови, стиснув зубы, зажмурился, и — поскольку ударить Антонио по лицу он уж точно не хотел и не собирался — просто намертво вцепился опекуну в плечи и тихо захрипел ему в шею. — Ой, нет! Нет-нет-нет… — В блаженстве пролепетал мальчик и, неосознанно вцепившись ногтями в обнаженную спину испанца, покорно прикрыл глаза. Его голос стих до шепота. — Только не там… Ав…. Испания… Ну стой… Пожалуйста… — Он снова заскулил и затрясся — будто его тоненькой прядки коснулись впервые. Испания лишь вызывающе усмехнулся, чуть прикусив антеннку за её основание и прижав дрожащего Лови к себе. — Ну вот, смотри, какой ты у меня послушный, Лови. Иди сюда, давай свои ножки…

***

Романо сидел на кухне и, распиливая ухмыляющегося испанца гневным взглядом, нервно чесал алый след от его засоса на своей шее. — Не чеши, маленький мой, а то опухнет, — беззаботно пролепетал Антонио, открыв шкафчик с выпивкой — почему-то именно сейчас ему захотелось это отметить — и окинув его содержимое изучающе прищуренным взглядом. Его лицо вдруг погодно переменилось, и тон подскочил на несколько хорошо ощутимых децибел: — Это что за херня, Романо?! Лови лишь выпучил на него глаза. — На кой-чёрт ты тут все бутылки пооткрывал?! — Это не я! — Он подскочил с места. — А кто?! Белка?! Романо тоже закричал на него: — Франция! Это всё Франция! Я не пил ничего! — Ах ты маленький… — чуть ли не зарычал испанец, но, на какую-то секунду застыв с одной из открытых бутылок в руках и пристально вглядываясь в широко распахнутые миндалевые глаза Лови, от какого-то резкого замыкания в мозгу выронил вино на пол. Романо вздрогнул и испуганно спрятал лицо в ладони. Испания еще раз всмотрелся в одну из открытых бутылок в шкафу и вдруг перевел ошарашенный взгляд на перепуганного Италию. — Прости… — зачем-то пробормотал Лови. Повисло сухое, душащее молчание. Лишь через минуту Антонио решился его прервать: — Я был той ещё скотиной, правда? Романо убрал ладони от лица. В глазах его плясало неподдельное изумление. Испания в ответ лишь едва заметно и даже как-то неискренне улыбнулся. — Я просто хочу, чтобы ты знал… Это ты изменил меня. У Романо заслезились глаза. Испанец развернулся и, с отсутствующим видом прихватив с собой другую бутылку вина, молча вышел из кухни. Он вскочил со стула и бросился за Испанией. Он просто хотел обнять его и сказать, что знает. Потому что Он и сам изменился Ради него.