lost in the light

«Конечно, мир, в котором мы с тобой сейчас, абсолютно реален. Но у этого мира может быть бесконечное множество версий. Ты создаешь его новую версию, даже когда решаешь, с какой ноги сделать шаг»

На выходе из машины Тэхён раскрывает зонт, так что дождевые брызги не успевают задеть пальто — 478F7A в цветовой системе Пантон. Чонгук расплачивается с таксистом и нагоняет его в двух шагах перед входом в галерею — огромное такое здание с высокими потолками и окнами во всю стену. Постмодернизм во всей красе. Трудно представить, что внутри их могут ждать картины. Сумеречное небо стелется над ними тонким слоем мягких серых облаков, и кажется, будто оно вобрало в себя все сущности этого мира. Какое-то странное волшебство кроется в том, что вечерний свет роняет на них дождевые океаны. — Погода как в Лондоне, — хмыкает Тэхён, подставляя ладонь на растерзание каплям, перед тем, как закрыть зонт. Они обмениваются взглядами, и в пределах беглого зрительного контакта происходит примерно такой диалог: «помнишь, как это было?» «из-за дождя мы почти никуда не ходили» «ну, один раз посмотрели смену караула у Букингемского дворца» «и всё» «а как же фиш энд чипс?» «чтоб я ещё хоть раз заказал это говно». Тэхён смеётся — губы растягиваются в прямоугольную улыбку, в уголках глаз собираются морщинки — восхитительный, тепличный, как роза, идеальный мальчик; роман во плоти — таких только увековечивать под стекло и рисовать, рисовать, рисовать спьяну. Чонгук улыбается в ответ и — просто невозможно устоять — прижимает ладонь к его щеке, подушечками пальцев отводя за ухо мягкую прядь русо-пшеничных волос. Они вместе с тех самых пор, как закончили колледж: отношения завязались во время третьего семестра — Чонгук увидел его в коридоре, мазнул глазами по серым широким штанам с защипом, белой в светло-серую полоску рубашке до середины бедра, кое-как заправленную в передний карман, взъерошенным карминовым волосам, отведённым от лица ободком, и… пушистым тапкам-щенкам. Ну, знаете, плюшевые такие, домашние — высунутый красненький язычок, глаза-бусины, болтающиеся при ходьбе уши. Чонгук застыл тогда ледяной скульптурой полубога, буквально вкопался итальянскими подошвами «Sutor Mantellassi» в парковую дорожку между университетскими корпусами, застыл и стоял — пялился идиотом — и сразу как-то захотелось сжечь галстук от «Пола Стюарта», «Визу» и «АмЭкс», свой первый в жизни ролекс и тубус с чертежами. Тэхён пронесся мимо пулей, даже не обернулся, только выкрикнул: «аудитория 320, чёрт, чёрт, чёрт, я опаздываю». Потом они пили вместе, Чонгук и Тэхён, сначала кофе, а после — вино и вермут, за «сдачу» и знакомство — и все вокруг думали, что они знают друг друга больше тысячи лет. Чимин встречает их в гардеробной — влетает кометой, оставляя за собой шлейф запахов и столпы искр. Чонгук как раз отдаёт девушке их вещи и берёт номерок, убирая в карман брюк. Он смотрит на Чимина, как тот вешается на лучшего друга, обнимает и целует, лопочет, что это одновременно худший и лучший день в его жизни, и что нервы из-за критиков уже на пределе. — Хорошо, что вы оба пришли. Думал, сдохну без дозы нормального общения, — выпаливает он и подцепляет с подноса бокал шампанского, когда мимо проходит официант. Чонгук следует его примеру и передаёт один Тэхёну, получая улыбку в знак признательности. — Мы с современным искусством не ладим, — Тэхён оглядывается по сторонам, в зоне видимости совершенно белое пространство, закручивающееся лабиринтом картин — аляповатые сгустки несочетающихся цветов, ни капли реализма — так, мазня одна. — Знаю, — с тоской кивает Чимин, ему самому не особо интересна судьба художника и его картин, важен сам процесс подготовки — дела, сбор информации, всякие хлопоты. Поиск помещения, деловые встречи и новые знакомства, рукопожатия — чтобы его начали узнавать в кругу деятелей искусства. В конце концов, он мечтает однажды открыть собственную выставку — своих картин, со своим уникальным почерком. — И я безумно благодарен, что вы сейчас здесь, со мной. В его щенячьем взгляде столько искренности, что Тэхён невольно тянется сжать его руку в своей. Но момент быстро проходит — кто-то — они видят его впервые — подходит к Чимину сзади и сбивчиво шепчет что-то ему на ухо, из-за чего тот быстро допивает свой бокал и бросает: «нужно идти, позже увидимся». — Купим ему потом бутылку Монтенегрин, — задумчиво говорит Чонгук, провожая удаляющегося парня пристальным взглядом, и Тэхён хмыкает его словам. Это их любимое вино — тёмно-красное, полусладкое, сбалансированное по всем параметрам, начиная от вкуса чёрной смородины, ежевики и пряностей и заканчивая соотношением «цена-качество» — они пьют его, когда плохо и когда хорошо, когда очень хорошо — оно становится незаменимым атрибутом. — Вот ты сказал, и мне сразу захотелось, — признаётся он и подходит к одной из картин, наклоняясь чуть вперёд, чтобы лучше рассмотреть надпись под рамой. «Грозовой перевал», гласит название, и контраст оранжевого, как цедра апельсина, и сливового на холсте буквально режет глаза. — Эмили в гробу бы перевернулась, увидев это. Сухо кивнув и выпрямившись, Тэхён подносит к губам хрустальный край бокала, делая глоток — шёлковый рукав его рубашки цвета слоновой кости соскальзывает по запястью, и хотя глаза остаются открытыми, Чонгук находит в них больше откровения, чем жажды. Тэхён такой красивый, что его хочется всё время держать в руках — как фарфоровую вазу, шестнадцатый век, золотые вензеля повсюду. — Выйдем на воздух? — предлагает он, отмолчавшись, и тянет Тэхёна за руку. Картинный лабиринт продолжается на втором этаже. Им приходится подняться по лестнице, обойти галерею по кругу вдоль одной стены, прежде чем оказаться в окружении подсвеченных окон. Прохладный воздух лижет обнажённые участки кожи: встречный ветер подхватывает распустившийся бант на груди Тэхёна, и Чонгук тянется согреть его шею руками. Долго не выбирая в чём пойти, они почему-то всегда сочетаются друг с другом. Чимин говорит, что они самая счастливая и самая странная парочка, провстречавшаяся четыре с лишним года. В их возрасте положено менять партнеров, кутить на полную и жить минутными порывами — с отрывом, с огоньком. Но вот Чонгук смотрит на Тэхёна — в желтоватом свете маленьких лампочек, шёлковой рубашке, заправленной в тёмные штаны с прорезями на коленках, на фоне глубокой морской тёмноты — ведь небо — то же, что море — если долго на него смотреть, начинает казаться, что больше на свете ничего нет — жмущийся к нему под тихую музыку откуда-то за пределами галереи, песни Джона Майера, Джеймса Бланта, Адама Левина, — он весь принадлежит ему. И даже будь Чонгук азартным и алчным, бессердечным и эгоистичным, все деньги со всего света не заменят ему Тэхёна. Ни в какой валюте. Воистину этот мир полон самых разных откровений. — Я люблю тебя, — шепчет он Тэхёну на ухо, касаясь кожи и серёжек обветренными губами. Он слышит, как тот улыбается ему в плечо, чувствует на кончиках пальцев его дрожь, от холода и предвкушения, улавливает скачки чужого сердца — с равномерного стука до пропущенного удара, и понимает, что с каждой минутой сам дуреет как зелёный пацан. *** Они сбегают с мероприятия в половине одиннадцатого. К тому времени остаточные скопления гостей — большинство из них, так или иначе, пришли поддержать Чимина, потому как тот сердечно благодарит их и всё такое и выглядит при этом смертельно уставшим, но довольным — сложно назвать широкомасштабной выставкой, информация о которой наверняка появится во всех журналах и соцсетях. Губы Тэхёна почти синие от холода, поэтому он несётся впереди всей планеты к открытой стойке гардероба — пока Чонгук хладнокровно — простите за неуместный каламбур — спускается по лестнице, в переносном смысле держа лицо и спину. Он же как-никак известная и уважаемая личность, ему не пристало нестись очертя голову к тёплому пальто — может и потерпеть. Обматывая вокруг шеи большой бежевый шарф, Тэхён смеётся — шампанское запоздало стреляет по клеткам мозга — и источает вокруг себя неприлично много обаяния. — Такси? — спрашивает он, и Чонгук молча набирает вызов, просовывая руки в рукава строгого чёрного пальто с высоким воротом. За весь вечер в присутствии других людей они почти ни разу друг к другу не прикоснулись. Скиншип для слабаков, а они взрослые люди, которым стыд и позор. Стыд и позор на людях, но оказавшись в тёплом салоне авто — Чонгук предусмотрительно открывает перед Тэхёном дверь, и тот со смешком проползает в дальний угол — первым делом они сцепляют пальцы. — Как отдохнули? — спрашивает водитель, взглянув на них в зеркало заднего вида. Он возит их не первый день, не первую неделю, и всегда оказывается где-то поблизости, даже когда Чонгук просто выпивает лишнего и отказывается садиться за руль. — Волшебно, — посмеивается Тэхён и, откинувшись на сидение, поворачивается к Чонгуку. Глаза чернее ночи, чернее угля и глубже, чем океан и космос вместе взятые — банально, конечно, Тэхён уже сотни раз говорил, но тонет в них всё равно что в первый. Страшно, и вместе с тем Тэхён знает, что надежнее Чонгука никого нет. Никто не полюбит его сильнее, и никто не верит в него так, как Чонгук. Дождь начинается по новой, барабанит в стёкла, смывает с боковых зеркал дорожную пыль и всегда достигает земли. Дождь всегда раздаёт по справедливости и приходит ко всем — улиткам, машинам и англичанам, пока в один момент не накрывает с головой. Но чем дольше Чонгук смотрит на Тэхёна, тем меньше в его жизни дождя, тем меньше он его замечает — тот либо идёт, либо нет. Вместо гремящего назойливого стука о поверхность — бархатная вибрация динамиков под сидением, вместо серого пейзажа на мостовой — полуприкрытый ресницами томный взгляд и блестящие от слюны губы, вместо пробирающего до костей ветра — тёплая ладонь в его собственной. — Вечер пятницы, сами знаете — пробки, — словно извиняясь за все машины, светофоры, налоги в стране, произносит водитель, будто чувствует в воздухе нарастающее напряжение. Тэхён не отличается терпением — Чонгук тоже. И это то, что делает их отношения ни на что не похожими, спонтанными и взрывными. До дома считанные кварталы. За окном — проливные лондонские дожди, которым ни разу не по пути с ними. Тэхён говорит: — Бежим? — именно говорит, а не спрашивает. На ментальном уровне Чонгук отчеканивает «подожди», «мне надо расплатиться», «ты — чёртов непредсказуемый придурок», но Тэхён заразительно хохочет и, дёрнув дверную ручку, вываливается на улицу, прямо под пресные ливни. Ботинки скоропостижно тонут в воде, он весь — бежевый кашемир, тёплый, согретый, мягкий — промокает под безжалостной стеной и смеётся, бежит, не оглядываясь, вперёд, словно боится, что Чонгук его догонит. И тот догоняет — ловит у самых ворот, обхватывает за талию сзади, и Тэхён вскрикивает, сначала даже пару раз лупит его по рукам, а после обмякает и поворачивается. — Не замерз? — и дёргает чёрный воротник наверх, закрывая от прохлады горло. Он улыбается, и Чонгук прижимает его прямо на улице. Стыд и позор, но как-то посрать уже. — Хороший я нам устроил забег? — Из-за тебя мне пришлось бросить деньги не глядя, — хмыкает он так, словно скупердяй — его второе имя. Тэхён знает, что в любом случае все остались в выигрыше. — Sorry, I'm not sorry. Ворот так удачно оказывается в пальцах — Тэхён тянет его на себя, и Чонгук волей-неволей поддаётся вперёд — хотя скорее волей, но это неважно, — его мальчик любит им манипулировать, так что пусть. Поцелуй из нежного перерастает в нечто большее — Чонгук слышит скрежет шестерёнок в своей голове и ощущает, как они оба распаляются, буквально плавясь. Он напоследок прикусывает нижнюю губу Тэхёна, и тот, словно услышав его мысли, отворачивается и набирает на табло номер консьержа. — А ключи где? — Это долго, — сбивчиво отвечает Тэхён, выжимая кнопку вызова. Чонгук непонимающе вскидывает бровь: — Долго? — Долго. А спустя мгновение Тэхёна распахивает ворота и снова убегает от него, проносясь мимо лифта. Десятый этаж — он что, издевается? — Давай, старикашка, поднажми! Консьерж провожает их недоумённым взглядом, а Тэхён со смехом перепрыгивает ступеньки и кричит Чонгуку поторапливаться, хотя обычно ведёт себя очень тихо — особенно, когда на часах почти полночь. Конечно, Чонгук торопится, как тут не торопиться. Тэхён манит — Чонгук ведётся и идёт. Даже на десятый, будь он проклят, этаж. Они оба порядком выдыхаются, и на финише Тэхён уже не выглядит таким воодушевлённым. Привалившись спиной к бетонной стене, он откидывает голову и смотрит на Чонгука, сцеживая тяжёлое дыхание, разъедающее грудную клетку. В мозгу щёлкает переключатель, и Тэхён беззвучно стонет, когда Чонгук подходит ближе. Связка ключей появляется, словно по волшебству, и их звон отдаётся эхом в ушах. Теперь никакого бега, никакого сопротивления: Чонгук заталкивает Тэхёна в темноту коридора, и тот податливо пятится назад, не боясь натолкнуться на что-либо. Дыхание перекрывает, нервы выдирает с корнем — Чонгук стряхивает пальто и тянется к Тэхёну, помогая тому раздеться. Больше им не нужно себя сдерживать, больше никто не посмотрит на них косо, не осудит. Их дом, их неприступный замок. Рубашка Тэхёна сползает с плеч, слетает молочным лепестком — он под одеждой горячий, кожа смуглая, гладкая и упругая, нежная, и Чонгук прикасается к нему нежно и вместе с тем требовательно. С губ Тэхёна срывается первый стон, когда Чонгук протискивает между его ног колено — тот трётся остервенело, льнёт ближе и обвивает его всего руками, как дикий виноград. Послушный, пылкий мальчик. У Чонгука срывает петельки самообладания. Он уже знает — они не дойдут до кровати. К чёрту кровать. К чёрту клише и правила. Так происходит, когда они наедине: запах Тэхёна становится острее, прянее. Всё остальное время он едва различимо пахнет маслом ши и колумбийским кофе. Сейчас же эта смесь становится просто ядерной — какао порошок, имбирь, кориандр, корица, гвоздика и немного белого шоколада. Чонгук с детства имел слабость к сладкому — как теперь устоять. — У тебя глаза красные, — хмыкает Тэхён, взяв в ладони лицо Чонгука и стерев пот со лба. Тот дышит глубоко и часто — не может надышаться, — желваки бугрятся на скулах и шее, вены на руках потемнели и вздулись от частого сердцебиения. — Страшно? — спрашивает он, пытаясь немного успокоиться. — Красиво, — произносит Тэхён уверенно и серьёзно, и Чонгука это трогает настолько, что он впивается в податливые губы. Подсадив Тэхёна на бёдра, Чонгук соскальзывает ладонью вдоль влажной спины, по ложбинке между ягодиц — тот вздрагивает, крепче вцепляясь пальцами в его плечи, запутывается в смоляных волосах на затылке и хнычет, как хнычут податливые, на всё готовые мальчики вроде него — «ну же, я хочу, вставь мне», «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Чонгук почти слышит, как звенят его яйца от напряжения. Но это то, что он любит больше всего — что они оба любят больше — оттягивать неизбежное, ласкать Тэхёна, гладить его между ног, доводя до исступления, обводить тремя пальцами мокрую, липкую от подсыхающей смазки дырку. Инстинкты Чонгука ревут, когда он думает, что на плечах Тэхёна красуются его метки. Символы принадлежности. Подтверждение любви, что крепче любых обетов. Что ни говори, а справедливость применима только в страшно ограниченном мире. В этом смысле она сродни привязанности, но «то, что хочешь отдать, не всегда совпадает с тем, что от тебя ожидают». Тэхён лягает его из последних сил, и Чонгук едва успевает подхватить его, когда тот оседает на ватных конечностях. — У меня ноги устали и спина, — честно признаётся он, лицо красное, губы блестящие от слюны и распухшие от поцелуев — завтра по-любому будут болеть, но Тэхён всё равно тянется к нему пополам с дрожью и расслабляет задницу, когда Чонгук скользит внутрь и раскрывает его пальцами. Смазки так много, что она стекает по внутренней стороне бёдер. Как бы там ни было, удобство и комфорт Тэхёна превыше всего. — Сменим место? — предлагает Чонгук, и тот заторможено кивает и смеётся при виде пингвиньей походки, не замечая, что сам идёт точно также. — Два дебила, — говорит он со смешком, но не чувствует ни стыда, ни смущения. Чонгук наступает на джинсы и наконец предстаёт перед ним таким же обнажённым. Они вместе уже четыре года, Тэхён много раз видел его голым, сонным, возбуждённым, больным, невыспавшимся, раздражённым и бог знает каким ещё. И это не значит, что после всего он должен любить его меньше — наоборот, он только сильнее увяз в этом, потому что независимый и свободолюбивый Чонгук позволил ему увидеть себя таким и хотел, чтобы Тэхён был рядом всё это время. Пройдя по коридору, они не зажигают свет — так даже интереснее, они всё равно отлично ориентируются в темноте. Чонгук падает на чёрный кожаный диван и приглашающе раздвигает колени, мол, ну что, замутим небольшое родео? Тэхёну ведь нравится иногда вести. Тот хмыкает и практически с разбегу седлает его бёдра — Чонгук ловит в ладони его талию, губами находит потемневший и набухший сосок, пока Тэхён раскачивается на нём, уронив туманный взгляд на место трения. Как-то Чонгук упускает из вида: вот его мальчик рвано и часто-часто дышит и приглушённо стонет, дразня и себя, и Чонгука лёгкой стимуляцией, а вот он находит его руку — ту, что совсем недавно растягивала влажные стенки, давила и выбивала из него дух — и облизывает распаренные нутром пальцы — но не по отдельности, а все три. Чонгук сглатывает, а Тэхён замешивает слюну языком и высасывает из пор свой собственный сок — солёный, вязкий, полностью натуральный. Нулевой процент канцерогенов. — Сука, — рычит Чонгук в пространство комнаты, ни к кому конкретно не обращаясь. Руки начинают трястись от того, как сильно он хочет засадить Тэхёну. Вотпрямщас. Очень, блять, надо. И засаживает, собственно. Прогнувшись, Тэхён стонет громко и надсадно, смотрит на него большими и масляно-блестящими глазами, выдыхает и широко улыбается. Смазка с его члена капает на чужой живот, а из задницы — скатывается по ногам мутными дорожками и опадает на дорогущую итальянскую обивку, но Чонгуку всё равно — внутри Тэхёна горячо, очень горячо, безумно, блять, горячо, влажно, растянуто и мягко — как в девочке, только лучше. Лучше настолько, что, если бы было возможно, он бы предпочел остаться так навсегда. И снова этот их ментальный диалог: «двигайся» «сам двигайся» «ты сверху — ты и двигайся» «я устал» «…» «давай, папочка, покажи кто тут главный». И смех этот его опять — хриплый, на ухо. Тэхён продевает фалангу в его серьгу-кольцо и закусывает губу — Чонгук медленно придвигается и слизывает испарину над верхней, на обратном пути сворачивая и углубляя поцелуй. Он подбрасывает бёдра, и Тэхён вскрикивает от удовольствия — есть всё-таки определённые плюсы в том, чтобы иметь идеальный музыкальный слух. Перед тем, как кончить — внутрь естественно, куда же ещё, они и так испачкали достаточно мебели, — Чонгук замедляет движение и прислушивается к сбивчивому шепоту Тэхёна. Тот практически лежит на его груди, лишь изредка вздрагивая, всхлипывая и скуля, хотя перед этим он целых несколько минут самоотверженно подмахивал, после чего, видимо, выдохся окончательно и решил, что на сегодня с него достаточно физического труда. Шея Чонгука, в которую тот с трогательным рвением тычется губами, уже вся расцвела синяками от укусов и царапинами от ногтей, что, впрочем, не мешает ему самому помечать Тэхёна везде, до куда только получается дотянуться губами. Тэхён бормочет что-то совершенно непонятное. По-индонезийски или на языке дельфинов. Чонгук хмурится и переспрашивает: — Что? — голос предательски срывается на хрип. Тэхён бормочет опять, и его губы отпечатывают слова на влажном от пота плече Чонгука, ложатся чувственно и ровно, несводимыми чернилами, и тот думает, что это должно быть что-то невероятно приятное, почти такое же приятное, как то, чем они сейчас занимаются. Крепко сжав пальцами ягодицы, Чонгук много и с чувством кончает, когда Тэхён в очередной раз сжимает его, после гуттаперчево обмякая отжатой тряпочкой, и ещё долго хрипит, не переставая дёргаться в послеоргазменных судорогах, пока Чонгук проталкивает в него разбухающий узел.

«Даже если ты уйдёшь, я буду помнить тебя всегда, слышишь? Из моей памяти ты никогда не исчезнешь».