lost in the light

«Я не помню, как полюбил тебя. Помню только, как держал твою руку и понимал, как будет больно, когда придётся её отпустить».

Ранний подъём — всё равно, что изощрённая пытка: всклокоченные волосы, в действительности — тёмно-русые, но из-за слабого утреннего освещения кажущиеся абсолютно чёрными; помятая одежда и ещё больше — лицо. Надо же, он и не заметил, что уснул в одежде. Всё тело ломит после недолгого сна — стоило подумать об этом заранее, прежде чем доставать бутылку бурбона и стакан из состаренного серванта. Выпрямившись, Чонгук скашивает взгляд: бокал из толстого стекла лежит на боку — контуженный, не выстоявший в смертельном бою отважный герой — в полуметре от глубокого, с высокой вогнутой спинкой, бархатного кресла, а рядом с ним бутылка — пустая и прозрачная, как вода. Чонгук хмурится, медленно, порционно выдыхая на счёт — и раз, и два, и три, — похмелье почему-то всегда даёт о себе знать именно утром, когда в мыслях больше не блуждает хмельной ветерок, и мир вокруг не кажется сказочным замком. Страна лилипутов, минипутов, йеху и гуигнгнмов — всего лишь бредовый сон. Медленно и осторожно он встаёт с постели — напрягаясь, мышцы отзываются тянущей болью, бледно-голубая «как-из-жопы» рубашка прилипает к влажной от пота коже; бросает полный презрения взгляд на стакан — «предатель», мелочно предпочитая во всём обвинять обстоятельства — не себя. Чонгук знает: его спасёт бодрящий душ и чашка такого же бодрящего кофе. Сняв с полки чистое бельё, он открывает широкое окно — звуки города моментально врываются внутрь, перемешанные, как в шейкере. Прислонившись плечом к косяку — голая кожа предсказуемо реагирует на контраст температур, покрываясь мурашками, Чонгук медленно раскуривает сигарету — его ещё ждёт каждодневный медитативный обряд, шаманство перед зеркалом, чтобы придать себе сносный вид, чистка зубов и беглое чтение новостей с макбука. Эппловский ноутбук, просыпаясь много быстрее, сообщает, что время — десять двадцать пять. Могло быть и хуже. «Магия утра» от Хэла говорит, что душ ещё нужно заслужить, но Чонгук по себе ощущает, что сегодня — вполне возможно, что только сегодня — может поступиться этим правилом. Повинуясь приобретённым рефлексам, он включает кофемашину, насыпает мелкомолотые зёрна, достаёт из холодильника остатки молока — на лицевой стороне коробки изображение коровы на фоне цветущего поля и свежих клубней сена, больше напоминающих огромные белые валики маршмеллоу; Чонгук неосознанно оценивает такой маркетинговый ход: «провалено». В узком выдвижном ящике он находит чёрный ром и, прежде чем тонкой струйкой залить на дно кружки, вдыхает терпкий аромат с горлышка. Неплохо, очень даже неплохо — самое то, чтобы выжить и привести себя в рабочее состояние. Внутренний голос звучит сродни эху — «прежде чем ты начнёшь думать, рассуждать логически и рационально смотреть на вещи; прежде чем вспомнишь, почему напился в одно рыло; прежде чем сам для себя решишь, как жить дальше и что нужно делать». Чонгук никогда не признается, что подсознательно оттягивает этот момент, бежит от него, не оглядываясь — не то что Снег Рафаэль с его манией расследования и рвущимся наружу талантом композитора. Предстать перед самим собой труднее, чем перед кем-либо. Взглянуть в лицо правде, понять, чего ты хочешь — хочешь на самом деле, и признаться, что страх — он реальный, невыдуманный, и с ним можно бороться, главное — действовать. Всю жизнь Чонгук живёт в чёткой установке движения, ритма, вечной борьбы — он не останавливается, он — массивный локомотив прочнее стали, который стучит по рельсам, везя груз; выверенный механизм; рerpetuum mobile. Он точно знает, что ему нужно делать, куда двигаться, чтобы преуспеть. Fortes fortuna adjuvat — или удача сопутствует смелым. Но сейчас он растерян. Система дала сбой, и Чонгук медленно отстаёт, распадаясь и недоумевая — что он сделал не так. Сваренный кофе пахнет потрясающе — в стократ лучше, чем любой искусственно выведенный парфюм. Чонгук берёт кружку с собой в ванную — ту самую с жемчужными бортиками, мужественно заглядывая в зеркало: бурбон был к нему даже более жесток, чем он думал. Если вкратце — видок весьма и весьма удручающий: тёмные провалы глазниц, да такие глубокие, что глаз не видно, взгляд потухший, затравленный, одинокий; мёртвый февральский мальчик; волк без пары; бессонные ночи в холодной постели; сухие замёрзшие ветви, протянутые к серому безмолвствующему небу. Чонгук не верит, что зима закончилась — что она вообще когда-нибудь кончится. Кажется, будто она въелась в него, заморозив мышцы и кости, остудила кровь в жилах, остановила сердце, как Кая — льдинкой; и теперь внутри него королевство Снежной Девы. «Nel mezzo del chamino di nostra vita...» — итал. «Земную жизнь пройдя до половины...», — он не знает, как спастись от всего этого. В жизни не всегда бывает так, как ты хочешь. Сбрасывая одежду на пол, он берёт в кабину всё необходимое: зубную щётку, мятную отбеливающую пасту; там уже гель «L'Occitane» с миндальным орехом, сухой шампунь. Прикрыв матовую створку и включив воду, Чонгук отключает автопилот и летит со сверхзвуковой, распахивая кладовую своей памяти: там Тэхён, там как всегда — Тэхён, смеётся, щурится ласково, по-кошачьи; утончённо-нежный, как малиновая прослойка в ванильном эклере; в полосатой пижаме, закатанной до середины голени и всегда неизменно спадающей при ходьбе; с белым налётом мандариновой пасты вокруг рта, тычет в него мыльными руками, размазывая пенящийся гель, и гладит по груди, животу, бокам, намыливает волосы, массируя кожу головы, умывает лицо — и хохочет, когда Чонгук, сам того не осознавая, мурчит, прикрыв глаза; ручной зверь. Его маленький внутренний эгоистичный сукин сын греется о желание Тэхёна дарить заботу и внимание, окружать его любовью и теплом — в этом он без сомнения превосходит даже веру, которую скрывает, в Бога, любые упоминания о котором избегает — Тэхён заполняет собой его мир. Становится его миром, нарушая привычное движение планет. Тэхён ухмыляется, тянет его за руку — «одно твоё слово, и мы сбежим отсюда» «на крышу?» «да хоть на край света»; Чонгук озирается по сторонам, ловя несколько встречных оценивающих взглядов, вокруг них серьёзное мероприятие, светское общество, торжество и праздность, бриллианты в тысячу карат; опера; «Травиата»; он обнимает Тэхёна за спиной и шепчет на ухо, практически зарываясь носом в тёмные завитки коротких волос на виске: «я уже говорил, что люблю тебя?» «ты пишешь мне смс подобного содержания каждый день в течение последних двух лет; у меня даже есть письменные доказательства; у тебя, кстати, тоже». Пока архитектурные дела Чонгука идут в гору, они несколько раз ездят отдыхать. Из Порта Авентура Тэхён не хочет уходить даже после второго дня — всё требует, чтобы шоу фонтанов продолжалось, а шампанское лилось рекой. Расхаживает по номеру в шёлковых рубашках, пижамах, халатах или вообще без ничего — один только воздух, много читает, заказывает фрукты и отдыхает от экскурсий. Чонгук время от времени прыгает с парашютом, чтобы разрядиться и сбросить напряжение — он нагревается, как нагреваются батарейки, перегружается, вечно пропадая в 43 текущих проектах. По методике Аллена и дальнейшим её разработкам Манна — у него есть шкаф с 43 папками, по 12 на каждый месяц, 31 на каждый день — итого 43 — сорок три дела: чертежи от первых набросков до итоговых вариаций, расчеты и замеры, «с балкончиком и без», всё, чего бы ни потребовал заказчик; планирование и ещё раз планирование. Тэхён всегда рядом с ним — сидит, подогнув под себя ноги, в соседнем кресле: на кухне их всего два — других не предусмотрено; наливает ему в кружку чай и вкладывает — горячий, но не обжигающий — в руку, пока Чонгук с головой уходит в работу, ничего не слышит и не видит. Он же, соскучившись, напрашивается на прикосновения, закидывая ногу поперёк бёдер или, бесшумно подойдя сзади, обнимает и втягивает на всю силу диафрагмы запах шампуня с угольно-чёрного вихрастого затылка; «я работаю» «а мне плевать» «тэхён» «у тебя пять минут, после которых я отберу у тебя линейку» «это угроза?» «предупреждение; ты же не хочешь запороть чертёж» «тебе же нравилось смотреть, как я работаю» «мне и сейчас нравится — в разумных пределах» «тэхён» «ну что?» «ты мешаешь» «ах так, да? ну и пожалуйста». Но стоит ему повернуться спиной, как Чонгук — иногда с рыком, иногда сдержавшись — бросает на длинный овальный стол линейку, перо, карандаш, циркуль, ластик, маркер, отодвигается на стуле и хватает его за запястье — всегда успевает, всегда, кроме последнего раза — разворачивает к себе и целует, не выпуская. И Тэхён ни разу не жалуется на следы чернил и графита на коже, фиолетовые созвездия гематом на шее и бёдрах — Чонгук предлагает ему меньше светить ими на людях, но тот только вскидывается: «с чего бы?» «ну, мы уже не озабоченные подростки» «раз так, больше не ставь мне засосы на видном месте» «тебя это тоже касается». Именно так их отношения переходят на новый уровень. Сжимая кулаки, вдыхая клубы горячего пара, Чонгук смотрит перед собой невидящим взглядом и понимает, что за время совместной жизни узнал все стороны Тэхёна даже слишком хорошо. Бывали и плохие дни, бывали сны без сновидений и множество, всех не перечесть, ссор. Но, погружаясь в записи своих воспоминаний, он осознает, что — да, слепая юношеская влюблённость это прекрасно, как луна над Колизеем; как сверкающий снег; проклятие и подарок; и всё же любить за недостатки, в болезни, в эпицентре разгорающегося скандала — божественно; и нет на свете ничего, что сравнилось бы с возможностью быть вместе следующие десять, двадцать или тридцать лет. Когда он выходит из душа — красивый, как серебряный слиток, в приталенном сером свитере с высоким горлом, тёмно-синих потёртых джинсах — всё только с полки, отдающее тонким ароматом вербенового саше, то с уверенностью двести процентов знает, что будет делать. И не сомневается — ни секунды. Тэхён принял решение за них обоих, и Чонгук понимает, почему тот так поступил, понимает, что на тот момент так было правильнее, понимает и всё равно — ему, чёрт возьми, потребовалось пять с лишним месяцев, несколько случайных встреч и с десяток нерешительных фраз, чтобы раз и навсегда сделать выбор. Окончательный и бесповоротный. «Вся моя жизнь состоит из двух половин: первую я тебя ждал, вторую я тебя помнил». В три глотка допивая кофе, он останавливается на балконе, закуривает — снова, на сей раз последнюю. Первая затяжка в печали, вторая на радость. Ментол после мятной пасты обжигает на кончике языка, находя гармонию с кофейным послевкусием. Мысленно он летит по автостраде, вспоминая дорогу, рисуя её теми же штрихами, что наносит на ватман, ориентируясь буквально на ощупь — как Тревиса тянет к морю, так же теперь влечёт Чонгука. Тонкая жемчужная нить, протянувшаяся от груди до чужого сердца. Стрелка на панели неуклонно ползёт вниз, когда он заводит машину: в последнее время ему редко приходилось куда-то ездить, и заправляться не было нужды. Придётся сделать остановку. Впервые за бесчисленное количество дней серое безликое небо больше не нагоняет тоску — молочный тусклый свет проливается на всё, до чего может дотянуться, но не угнетающе, а как-то по-особенному спокойно — как облако окутывает самолёт защитным ватным слоем, как невесомость в космосе пугает и будоражит. На заправке Чонгук с минуту стоит перед стендом с чокопаем, аро и клубничным зефиром, но в итоге просит только снять ему с полки мятную жвачку, чтобы скрыть сигаретный запах. Выезжая на широкую магистраль — три полосы вправо и три влево, — он включает Кая Энгеля «Moonlight reprise», следом — Kaleo «Way Down We Go», «Hot Blood», «Broken Bones», и раскинувшиеся заснеженные кроны деревьев, будто припорошенные солью — тонкая кромка бокала под мартини, смазанные скоростью и ветром, размытые от зачастившего снегопада, заставляют его почувствовать странное предвкушение, как от светло-голубого октябрьского утра. На секунду ему кажется, что снег вот-вот растает, и он очутится в Лондоне. Чонгук снова даёт свободу размышлениям, возвращается к прошлому, как возвращаются на старое место жительства, ностальгируя; новые жильцы, и стены выкрашены свежей краской «Farbe», но он не может, просто не может перестать думать обо всём этом: крепкий захват пальцев вокруг запястья, острые, как бритвенное лезвие, звуки стрельбы на большом экране, спрятанное лицо Тэхёна в сгибе плеча и шеи; 3D-очки поверх солнечных впиваются в кожу, но Чонгук терпеливо молчит, пережидая вспышку боли; Тэхёну страшно от вида крови, ладони влажные от пота, фаланги обмотаны цветными пластырями, новое хобби — поделки из дерева и глины; мечта всей жизни — собрать вручную собственные санки, складной стул для походов, настенные часы с кукушкой на ракетке; его осторожный шёпот: «кто убил Джона Уика? кто, чёрт возьми, этот засранец?»; Чонгук кривит губы и бормочет: «заткнись и смотри», а Тэхён только опять тычет его очками, на сей раз нарочно: «я сейчас от страха умру насмерть». Правда в том, что ничего не изменилось. Уравнение с одним неизвестным решить проще простого — Чонгук осведомлён в этом вопросе достаточно, он, блять, каждый день имеет дело с простейшей математикой. Никаких сомнений, никаких отговорок. По обыкновению он предпочитает не сравнивать, не придерживаться тупой статистики, цифры — сухие и бездушные мрази, но за ними проще скрываться. Все когда-нибудь расстаются, многим нужно время, чтобы справиться с внутренним дисбалансом, перетерпеть, обдумать, ужиться с выбранным решением. Для многих, но не для всех, порой, всё и заканчивается вот так — не начавшись. Но Чонгук знает — и знал, наверное, с самого начала, только по глупости, из-за упрямства, не хотел сдаваться так просто; важное условие юношества — максимализм и мазохизм в чистом виде. Он знает — у них всё будет по-другому. Проезжая вывеску «but first — coffee», почтовое отделение, продуктовые лавочки и сиротливую журнальную витрину, Чонгук спрашивает себя: как часто Тэхён бывает здесь; каждый день или раз в неделю; чем он занимается, пока Чонгук ведёт себя как идиот — спит, ест и смотрит сериалы, работает в свободном графике или что-то помимо этого? Ходит ли он на занятия на большом надувном шаре всех цветов радуги, помогающих при поясничных болях, выправляющих осанку и утрату координации? Советуется ли с кем-то в вопросах здоровья, и кто всё это время помогает ему справляться? Быть может, он записался в группу поддержки или подолгу разговаривает с психологом? В какой-то момент Чонгук снова ловит себя, что равняет беременность с раковой опухолью. Бред — всё это бред. Ему срочно нужно абстрагироваться. Перед домом Тэхёна узкая заячья тропка, Чонгук останавливается прямо перед ней, хлопает дверцей и, не раздумывая, выходит из машины. Времени нет — он и так уже достаточно потерял. Скажи мне, кто твой враг — солдат без войны или безоружный солдат. Он рассовывает руки по карманам прямого чёрного пальто, роняет брелок с ключами во внутреннюю подкладку, нащупывает скатанный проездной билет, но решает не выбрасывать на улице — передачи ВВС, которые Тэхён на повторе смотрит по кабельному — особенно про китов и океаническое царство — заставляют его помнить о вреде, который человек наносит окружающему миру. И неважно, что клочок бумаги рано или поздно сгниёт и естественным путём возвратится в землю. И замирает — Mapei, «Don’t Wait», — но не потому что ноги отказываются идти, просто так получается. Дверь открывается изнутри — Чонгук отчетливо помнит, как фигура Тэхёна исчезла за ней в ночь после выставки; долгое молчание в машине, как будто им не о чем поговорить, как будто каждый набрал воды; неважно, сколько пройдёт времени, им всегда будет интересно в обществе друг друга. Молчание, стоны, смех и слёзы. Столько нужно спросить, столько хочется рассказать. Но дверь — она открывается изнутри, и оттуда выходит парень — лицо незнакомое, но приятное. Чонгук не силится вникнуть в отношения, которые их связывают — руки Тэхёна набрасывают на чужую шею шарф и подталкивают в спину. Включается поверхностный анализ: парень неторопливо перебирается через низкий белый заборчик, крутит ручку на незапертой двери и, обернувшись, бросает взгляд на Чонгука. Несколько долгих секунд они смотрят друг на друга, после чего тот исчезает в стенах соседнего дома. Чонгук медлит. Калейдоскоп воспоминаний выбрасывает на свет отрывочные события: караоке на выпускном, голос Тэхёна, как у гитары, настроенной на октаву ниже; серебро браслетов на смуглых запястьях, цыганский наряд, обилие цветов и красок; запах алкоголя, подливы, базилика изо рта — «мгла рассеялась, мир отхмурился». Тесный «вагончик» для путешествий — Юнги за рулём, Намджун по правую руку, Тэхён посередине между Чимином и Чонгуком, единственный, кто залез с ногами на заднее сидение, распевает походные песни — «нет, вы видели, как он на нас посмотрел?» «как?» «как на тех, кто нарушает правила дорожного движения» «вообще-то за подобные манёвры прав лишают» «наивный чукотский мальчик» «чимин, тебе всех ближе, кинь в него картошкой!». Весна — единственное время года, когда ностальгия не оборачивается горечью. Конечно, Тэхён его замечает — его невозможно не заметить. Он идёт к нему пружинистым порхающим шагом, держа в руках две дымящиеся кружки, и следом за ним довольно семенит подросший щенок. Чонгук думает, что сейчас они будут гадать на кофейной гуще, что-нибудь магически-предсказательное, будущее в прозрачном шаре — «это был я; в твоём стакане; любовь всей твоей жизни — это был я» «я знаю». Alea iacta est — жребий брошен. Тэхён останавливается перед ним, глаза — зеркало души, Чонгук в них тонет. Передаёт ему кружку, и их пальцы соприкасаются. Не электричество, не химия, не магнитное притяжение, но почти. Время замедляется. Чонгук принюхивается и среди прочих запахов: ванили, корицы, какао, талого снега, асфальта, домашнего тепла и выпечки — узнает запах его кожи, его тела. В тот вечер они вернулись поздно, растроганные театральной постановкой, фуршетом, светскими беседами, погружённые в музыку — Shawn Mendes, «Ruin»; Тэхён пританцовывал вокруг мебели с бокалом морковного сока, совершая одному ему известный обряд посвящения: «потанцуй со мной» «сейчас?» «а когда ещё?». И Чонгук танцевал — тоже с бокалом, содержимое на двадцать градусов крепче. С Тэхёном у него всё получалось лучше. Всё было проще. Не как дважды два, а как одиножды один. И теперь Тэхён пьёт напротив него какао, его дом — крепость, которую он возвёл, чтобы его лучший друг — друг, которому нравится та же еда, который иногда пинается по ночам, который может стать футболистом, эстрадным певцом или юристом, друг, которого он защищает и будет защищать всю жизнь, которого любит больше всех, желания которого совпадают с его собственными, благодаря которому он каждый день узнаёт что-то новое, учится необыкновенным вещам — чтобы его креветочный друг вырос счастливым. Чонгук знает, что должен что-то сказать, что-то произнести, но Тэхён в рубашке цвета грозового неба и полосатых носках, пляжных сланцах и чёрных шароварах, сюрпает от края и, облизав губы, щурится на него из-под отросшей чёлки. Чонгук только сейчас замечает розовые крабики у него в волосах. — Зайдёшь? — А можно? — Ну, ты же за этим приехал, — Тэхён говорит легко, будто и не было этих месяцев, будто Чонгук отсутствовал не по своей воле — командировка там, аврал; прости, детка, сейчас никак. Вечное течение. Это как дорога между Веной и Венецией — её построили ещё в те времена, когда не было поездов, потому что люди знали, что рано или поздно они появятся. Глупо, наверное, было надеяться. Но если задуматься, не так уж и много времени утекло. Отходные пути всегда имеют место быть. Чонгук ведь здесь. — Это Гвен, — говорит Тэхён, когда собака опережает их на ступеньках, — хотя я знаю, что ты любишь больших собак, вы подружитесь. Он не ждёт обещаний, которых Чонгук всё равно не смог бы дать, не забирает у него кружку, не предлагает гостевые тапочки, потому что они — для гостей, а Чонгук не гость, нет. Разувшись и повесив пальто, он осматривается в незнакомом помещении, отмечая камин, световое решение, просторную кухню, валяющиеся покрывала и подушки, не кричащие спиралевидные узоры, состаренное дерево, картины, полочки на стенах, специи в прозрачном наборе; средневековые фрески, открытки Густава Климта — «Поцелуй» и «Даная» — и «Звёздная ночь» Ван Гога. По телевизору крутят «Во все тяжкие». Чонгук ставит кружку в раковину, но, подумав, закатывает рукава и выкручивает вентиль — сквозь подобранные занавески просматривается подъездная дорожка и дома напротив. Со стола Тэхён приносит приличное количество посуды. Он спрашивает: — «Джон Уик» или «Святые из Бундока»? Обернувшись, Чонгук видит на экране ноутбука оба фильма в активном списке скачивания. Тэхён как раз устраивается на диване в окружении комфорта и мягкости, оставляя место для манёвра. Разумеется, пока Чонгук копошится и осваивается в новых условиях, его место занимает Гвен. — Сначала Джон, потом братья. А на обед что? — Креветка и я хотим картошку в супер-спайси соусе и чизбургер. На лице Чонгука читается недоумение, и Тэхён бесстыдно над ним смеётся — «ладно, шучу; в холодильнике есть тушёные овощи, к ним можно разморозить стейки». Кто бы мог подумать, что утром он проснётся с головной болью и тяжестью в мышцах, а вечером будет жарить мясо для Тэхёна и… — Ты уже думал над именем? — спрашивает Чонгук, пробравшись к нему с пачкой безвредных чипсов — только масло и соль, никаких добавок. Он хочет узнать пол, выяснить, ждёт ли Тэхён, что они поженятся до рождения или сразу же после… Но понимает, что всё это не имеет значения. — Не-а. У нас будет целый месяц, чтобы выбрать подходящее. Мне нравится Хоакин или Винсент, если это будет мальчик. И Венера, если девочка. — Шутишь. — Без вариантов. Нет, ну, на самом деле, я не знаю, хочу сначала понять, какой он, посмотреть на него. Пусть имя выберет само. Чонгука такая позиция более чем устраивает — он садится рядом с Тэхёном, рукава всё ещё закатаны, и Гвен слизывает капельки воды, оставшиеся на локтях. Тэхён улыбается, когда он запускает пальцы в пушистую холку, треплет и гладит, даёт понять, что не причинит вреда. Улыбка ещё дрожит на его губах, когда Чонгук поднимает глаза — их бёдра соприкасаются, живот у Тэхёна большой, как панцирь черепахи, но даже когда он вот так вжимает плечи, поддаётся навстречу и застывает, зацементированный, словно до сих пор боится, что его отвергнут. Пачка чипсов с хрустом гибнет между ними, когда Чонгук придвигается ближе, убирает за ухо прядь золотисто-песочных волос, натыкается на что-то твёрдое, пластмассовое — один из многочисленных розовых крабиков, проводит по щеке, по мягкому контуру длинных ресниц, пока Тэхён взглядом собирает крошки на его груди. Он сглатывает, когда в ноздри ударяет резкий, насыщенный запах — тело его мальчика не просто отзывается на близость, оно атакует, выбрасывая подавляемые феромоны: «я скучал по тебе, господи боже, я так скучал по тебе». Чонгук не может сопротивляться им. Не хочет. И не будет. — Прошу тебя, перестань быть таким печальным, — на грани шепота произносит он, губами почти касаясь мягких тэхёновых губ, — из-за этого мне невыносимо хочется заняться с тобой любовью. Тэхён — лунный свет, предупреждение и откровение, влюбляет в себя, приковывает. Справившись с минутным замешательством, он наклоняет голову к плечу — демонстрируя обнажённое никем неотмеченное горло, улыбается с чертовщиной, от которой буквально веет предложением без подписей и имён — ты мне свою душу, а я тебе десять или сколько там лет райской жизни. Когда Чонгук — снова, всегда — рядом с ним, он меняется до неуловимого, становится увереннее, раскованнее, желаннее. Он хмыкает: — Ну так займись. И Чонгук срывается с обрыва — целует, потому что может целовать, кусает, потому что может кусать, притягивает к себе, потому что Тэхён сам заползает на колени — плюс десять килограмм, которые оба с удовольствием ощущают на себе. Пачка чипсов немилосердно сдувается в объёме, когда Гвен решает опустошить её, провозив по полу. Тэхёну плевать — он слишком увлечен чужими губами, руками, раздеванием, умиротворением, возбуждением, которое рвётся из него стонами и сбившимся дыханием. Чонгук возвращает ему покой и гармонию, возвращает шквал и бурю, обволакивает своим присутствием, запахом, силой. Плевать на крошки. Потом он покажет, где пылесос, отведёт в детскую и спальню, капризно запрётся в ванной, зачитает вслух статью про роды в естественных условиях, заставит перевезти вещи из квартиры, проснётся в его объятиях утром, сходит за барбарисовым чаем и пастилой, вернётся, включит музыку и поймёт, что жизнь прекрасна, потому что в ней есть всё это и Чонгук — сейчас и всегда — завозившийся, сонный, обнажённый, пахнущий их связью ручной волк; а у них двоих — скоро будет ребёнок. Потом он сделает всё это. Потом — обязательно. А пока…

«Некоторые мгновения имеют привкус вечности».