lost in the light

«Однажды я напишу книгу, в которой ты ко мне вернёшься».

Юнги заезжает за ним без четверти двенадцать — достаточно для того, чтобы успеть везде и вернуться не слишком поздно. Тэхён честно старается соблюдать режим: ложится спать в одно и то же время, приёмы пищи строго по часам — за исключением тех (не)редких моментов, когда ему приспичит выудить неприкосновенные запасы и обложиться ими, развалившись на диване. Всё, что только сможет унести, не возвращаясь дважды. Он говорит: «хочу сладкую вату; большую, как диснеевский замок, с голубым, зелёным и жёлтым красителем; и на аттракционы; и чтобы можно было лечь прямо на землю и пялиться в небо», а Юнги даже не просит его замолчать, потому что всем хочется лета. На фоне всех предыдущих эта зима кажется самой длинной. — Тебе нельзя на аттракционы, — говорит он, когда Тэхён в третий раз меняет тему. Крючок памяти зацепляется за кривую петлю, мысленно он даже представляет, как парень надувает губы, мол, и что с того, что нельзя, законодательством не запрещено мечтать. — Тогда в зоопарк, — и продолжает гнуть своё. Они созваниваются так раз в три дня, может чаще, потому что Юнги не отвлекает от работы бестолковое бормотание, звуки музыки или стрельбы из колонок по ту сторону, а Тэхёна — шуршание бумаги и щелканье компьютерных клавиш. А потом Юнги спрашивает, когда он в последний раз покупал одежду: «большинство моих вещей свободные, так что мне удобно» «мне неудобно» «отказываюсь, и даже не думай меня уговаривать; сириосли, если ты просматривал хоть один каталог для беременных, то знаешь, что там один кал» «тебе нужны новые вещи» «нет» «враньё» «всё равно не поеду». Итак, без четверти двенадцать. Тэхён выплывает пуховиком вперёд — шапка цвета фуксии единственное яркое пятно. Гвен провожает его до двери и послушно садится на коврике в прихожей, когда он с улыбкой произносит: «сторожи». Энергично заползая на заднее сидение, Тэхён толкает коленкой кресло Намджуна и громко произносит: «ни хао, бледнолицый брат». Сбросив ботинки, он сразу подгибает под себя ноги, частично снимает пуховик, оставляя для мягкости на плечах, и пристёгивает ремень безопасности. — Нужно купить детское кресло, — говорит он как бы между прочим, и Юнги бросает в него свирепый взгляд в зеркало заднего вида. — Только не в моей машине. — Ворчишь прям как старый дед, — хмыкает Тэхён, пока Намджун до странности довольный их безобидным обменом любезностями включает магнитолу. Сегодня в чарте Фредди Меркьюри, Элис Купер, Бон Джови, «Queen», «Beatles», «Def Leppard» и «Scorpions». Тэхён вспоминает, как однажды — лет в двенадцать, не старше — бродил по заброшенным катакомбам, и в наушниках из кассетного плеера барабанили «My Love Is Dangerous» и «The Best Is Yet To Come». Первая кассета, которую Намджун ему записал. — Ну, что я загадал? — Дилдо. — Нет. — Пеперони. — Н-е-ет. — Ты должен задавать ему наводящие вопросы. — Это больше чем хлебница? — Может быть, но обычно нет. — Для этого нужно электричество? — Иногда, но нет, если ты изобретателен. — Тэхён, ты должен отвечать только «да» и «нет». — Я просто пытаюсь помочь! — Это точно дилдо. — Да нет же! — Ты с шестнадцати лет загадываешь «дилдо». — Мы можем поговорить о чём-то более интеллектуальном? — Например? — Не знаю. — Вот именно. Сначала приведи умного себя, тогда, может быть, мы и поговорим. — Видишь вон ту птицу? Знаешь, что она означает? — Нет, что? — Ничего. Просто хотел заполнить молчание. — Когда люди видятся друг с другом, то должны о чём-то говорить. — Дудки. — Мы будем говорить о дудках? — Нет, я о том, что никто ничего никому не должен. — Я должен выплатить банку кредит. — Бизнес — это другое. — Почему всё всегда сводится к работе? — Я скучаю по вину и морским гадам. — Три месяца. — Да знаю, хотя не то чтобы я прямо из роддома метнусь в винный и на рыбный рынок. Меня стошнит от одного запаха. — Юнги бы на твоём месте так и сделал, да, Юнги? — Заткнитесь оба. — Я немного иначе представлял нашу поездку. — В смысле? — Ну, когда в машине собираются трое друзей… — Характер наших отношений далёк от дружеского. — Заметь, ты сам это сказал, не я. — У меня такое чувство, что мы никогда не доедем. В торговом центре у Тэхёна предсказуемо разбегаются глаза, а воображение сходу включается в игру: как он будет выглядеть в бордовой шёлковой рубашке, как сядут штаны, какие подобрать аксессуары. А обувь! Он забегает в примерочную, дёргает шторку и просит консультанта принести ему ещё половину всех вещей в магазине. Намджун неторопливо вплывает следом, а Юнги, сунув руки в карманы, подзывает администратора и просит принести кофе. Покрепче и без молока. Всё это походит на какую-то сцену из молодёжного кино: встрёпанная карамельная макушка появляется из-за плотной ткани, и Тэхён поджимает губы, силясь сдержать смех. Юнги спрашивает: — Ну, что там? — Это ужасно, — Тэхён выходит из примерочной, пружиня шаг, дефилируя перед Намджуном, который топорщит вверх два больших пальца, но Юнги только качает головой: — Снимай. В какой-то момент Тэхёну кажется, что вот сейчас к ним подойдёт управляющий и картинно спросит Юнги: «сэр, могу я узнать, насколько неприличную сумму вы собираетесь потратить: просто неприличную или вопиюще непристойную?» «вопиюще непристойную» «какой мужчина!» — каким-то чудом ему снова удаётся не засмеяться. В примерочной достаточно просторно, чтобы он мог свободно пройтись от зеркальной стены до наглухо задёрнутой шторки. Некоторые из вещей — большая часть не подошла — он сбрасывает на треугольный чёрный пуфик в углу, остальное возвращает на вешалку: рубашку цвета грозового неба с тонкими блёклыми, будто выцветшими, линиями, кроп-топ пыльно-розового цвета на весну, матово-серую куртку, графитно-виноградную толстовку и мятные треники, широкие классические брюки: белые, чёрные, цвета ягодного морса, розовой карамели и олив, к ним он возьмёт парочку кофт на все случаи жизни — бесшовных, объёмных и приятных к телу; какао, шоколад, вино и охра. Одежда ведь должна быть в первую очередь удобной, верно? И стильной. Стильной она должна быть всегда. За последний месяц его раздало чуть ли не в два раза, хотя док всё равно сетует, что Тэхён не в «весе»: налицо небольшой недобор для срока, но его это не сильно волнует — есть больше лишь ради попадания под категорию — откровенный бред, тем более дело не в недостатке жиров и углеводов, анализы отличные. Он в полном порядке и готовится к появлению креветки. Коляску, манеж и качели привезут и установят на следующей неделе. Конечно, он знает, что впереди ещё куча времени, но Юнги говорит: «берём эту сумку» «что там?» — Намджун заглядывает внутрь и достаёт сложенную инструкцию, читая вслух — «две косметички, папка для документов, блокнот, ручка, вода без газа 0,5, печенье «Здоровое питание», влажные салфетки 2 упаковки по 30 шт., носовые платочки 10 шт., урологические прокладки 14 шт., стерильные прокладки 10 шт., впитывающие прокладки для груди Helen Harper 2 пары, подгузники Pampers Premium Care 15 шт., одноразовые впитывающие пелёнки 60*40 10 шт., две пары моющихся тапочек, шерстяные носки, фланелевая ночная рубашка, комплект полотенец, детское жидкое мыло, шампунь «Kerastasе» мини-версия 60 мл, крем от раздражений, крем от растяжек, крем под подгузник, аптечка». Намджун поднимает округлившиеся глаза от списка, очень долго и проникновенно смотрит на Юнги, молча подхватывает ручки и несёт сумку на кассу. Уже оказавшись дома, он вносит в ежедневник напоминание о том, что должен снова приобрести её, когда… Когда-нибудь. Осчастливленный — более чем — новыми покупками, подхватив пакеты и не потрудившись застегнуть пуховик, Тэхён отправляется гулять по центру, исследуя этажи: не может отказать себе в удовольствии стопорнуть и поглазеть на витрины «Gucсi», зайти в «Puma» и «Adidas» — мерить что-то ещё он не собирается, тело и так движется в режиме энергосбережения. Бесконечные примерки порядком выматывают, особенно если есть проблемы с удержанием равновесия. Тэхён думает: «ну что, креветка, полагаю, мы заслужили маленькую награду» — и идёт прямой наводкой к блинной лавке. В голову сразу лезут всякие ассоциации — горячие мягкие сплюснутые венские вафли, между которыми таяла и растекалась нутелла, в которой таяли и растекались маршмеллоу, в которых таял и растекался мармелад — Тэхён судорожно переводил взгляд со стрит-фуда на Чонгука, который держал это перед его лицом, мысленно проклиная и его, и себя, и Италию и боготворя — и его, и Италию. Себя он в то мгновение чувствовал чревоугодником, невольным рабом обстоятельств, которые были сильнее его: «я буду жирным, я буду таким жирным, что заплыву жиром и мой жир заплывёт жиром, и мы…» «кусай» «ты негодяй, ты же знаешь, как я ненавижу чувствовать себя жирным, а я сто процентов почувствую себя жирным, даже если ничего сегодня больше не съем; мир несправедлив, потому что в нём существует столько вкусной еды; ты—» «давай уже». И Тэхён откусил — и это было незабываемо. Кроме сладости он ощутил ещё столько новых вкусов, испытал такой прилив детского щенячьего восторга, будто распахнул Книгу Истин, а внутри оказался большой воздушный змей. — Можно мне шоколадный блинчик? — спрашивает он, выждав своей очереди и поставив под ноги часть пакетов, чтобы было удобнее принять в салфеточке перекус. — Чем больше шоколада, тем лучше. И вот эту шоколадную стружку. Встреча двоих — это иногда еще и вопрос времени, найти друг друга надо в подходящий момент. Встреча — это одно дело, но когда вы уже довольно долго встречаетесь, сложно перейти на новый этап отношений. После первого месяца Тэхёну казалось, будто он всегда просыпался рядом с Чонгуком — ложился, ворочался в его объятьях или на краю кровати, отбрасывая одеяло и снова им накрываясь, то придвигаясь, чтобы обнять, уткнувшись носом в светло-серую, мятую, пахнущую стиральным порошком футболку на спине, то откатываясь на другой бок — подальше от прикосновений, которых становилось слишком много для привыкшего к уединению парня. Чонгук не возражал — никогда, его вообще только теоретически можно было довести до бешенства — никто из них не поднимал тему истинных, считая её издержкой прошлого, потраченной попыткой минувших поколений. Чимин лишь однажды спросил, сравнивал ли Тэхён образ своего «идеального» с Чонгуком и насколько всё плохо. Тэхён тогда хохотнул и сказал, что хуже и быть не может, умолчав, правда, что ни разу даже не задумывался об этом — они оба просто были друг у друга, разве этого мало? Заблудившись в лишних мыслях, Тэхён включается в действительность не сразу, почти полностью вымазавшись в шоколаде и так и не отойдя от стойки с сахарными пончиками. Сегодня воскресенье, народ прибавляется с каждым часом, словно незатихающий конвейер выплёвывает ко входу суетящиеся толпы людей. Тэхён даже не удивляется, серьёзно, это уже в порядке вещей — сначала ресторан, потом выставка, теперь торговый. Вселенная за что-то мстит ему — им обоим — она как будто говорит: «какого чёрта, вы, людишки, продолжаете сопротивляться звёздам?» Тэхёну нравится астрология, космология, гороскоп и таро. Руны, кстати, тоже. Тэхёну нравится Чонгук — разный, любой, какой есть — чуточку злой, чуточку удивлённый, внезапно сбитый с толку. В этих безумных выходных джинсах, слегка потёртых местами, не тёмных, но и не светлых, заправленной под ремень белой футболке, однотонной приталенной рубашке цвета «дымчатый аквамарин» — Metallic 8485 C в цветовой системе Пантон, лёгких удобных пумах и дутой тонкой куртке. В книгах про пиратов он бы был бунтарём, носил серьги кольцами — как сейчас — плюс серебряный крест на мочке, винные или графитовые шаровары, острый кинжал в ножнах и портупею на голое загорелое тело — Тэхён бы читал про него и тёк. Чонгук бы забрал себе сокровище, да что там — Тэхён бы сам ему отдал и флот, и золото, и русалку. Русалка, к слову, похитила бы его сердце. С волосами карминовыми, как у Ариэль. — Привет, — говорит Тэхён первым, сморгнув морок, — хочешь? — словно еда это единственное, что важно. «Я скучал по тебе», выводит змей в небе, и Тэхён понимает, как сильно скучает. А Чонгук не понимает, банально не понимает, что происходит. Подходит, скашивая глаза на пакеты у чужих ног — вряд ли тяжёлые, проблема в объёме, он сжимает пальцы, почти на автомате потянувшись, чтобы поднять их; на шоколадный блин, по которому течёт горячая лоснящаяся начинка, припорошенная чоко-крошкой; на губы, испачканные в уголках. Он хочет спросить, почему Тэхён один. Почему никто не помогает ему нести пакеты. Почему не спрятал уши под возмутительно малиновую шапку. Почему рядом с ним Чонгук моментально забывает обо всём: что он делал, куда шёл, зачем он здесь. Разумеется, он узнал его. Не смог не подойти. Почему. Почему он говорит: — Я буду жирным, жирным и стрёмным, — и уже не может остановиться, хотя видит, как тает в чужих глазах заразительный весёлый блеск. Чонгук знает, что значит этот взгляд: «не оскорбляй меня, бросаясь словами так, будто они ничего не значат; либо останься здесь вместе с ними, либо убирайся и забери их с собой». — Я весь заплыву жиром, и мой жир заплывёт жиром, и мы все растаем на солнце, если я это съем. Тэхён хмыкает: — Ну и ладно, мне больше достанется. Паника — не то слово, но первое, что приходит в голову. Чонгук покупает рогалики со сливочным кремом, кексы с корицей и изюмом и пончики в глазури — ему нужно проявить заботу, это выше его сил, мироздание к нему не просто жестоко — беспощадно, он не сможет спать, есть, ни о чём другом думать, если не сделает хоть что-нибудь, если не подавит в себе нелепую потребность заботиться и защищать; отдаёт Тэхёну, отсеяв возражения — «это не тебе». Тэхён понимает и неуверенно улыбается, кивает. — Всё в порядке, обо мне есть кому позаботиться, — говорит он. «Кому?» — едва не прорывается в ответ, но Чонгук только хмурится на секунду — тонкая напряжённая складка пролегает между бровей, зрительно добавляя зрелости. Но только зрительно. — А у тебя? — вдруг спрашивает Тэхён, перебивая собственные мысли, удивляясь вопросу не меньше Чонгука. — У тебя есть кто-то, кто о тебе заботится? — Нет, — получается быстрее и жестче, чем он думал. Будто со злостью. Но Чонгуку не на что злиться — проблема не в Тэхёне, просто другого такого нет. Другого такого нет, а кроме него Чонгуку никто не нужен — и дело не в постоянстве, а в совершенстве. Тэхён улыбается, и его переполненная печалью улыбка как та легенда про упавшие с ночного неба отвергнутые звёзды; «отравлен он, но нравится глазам: грех меньше, если взор его отведал сам»: — Ты совсем не умеешь врать. Чонгук думает — как ты узнал; как ты узнал, чёрт возьми, как. Даже друзья не знают, что он встречается с другими, заполняет пустоту — или хотя бы пытается. Избыток свободного времени приводит к тому, что он снова и снова мыслями возвращается в тот день двадцать пятого сентября. Пытается понять. Не понимает. Пытается снова. До тех пор, пока не осознает всю сволочность ситуации. Если им не видеться — Чонгук уже думал об этом — не видеться совсем, навсегда, есть шанс начать жизнь сначала. Но если всё продолжится, как сейчас — редкие, резкие, как разрывная пуля, случайные встречи, в которых накопленная, неистраченная, похороненная нежность рвётся наружу, с хрустом, с треском, она раздирает сухожилия и кожу. Ощущения не из приятных, как если любви становится слишком много — так много, что она причиняет боль. Ребёнок, которого он не выбирал. Ответственность, которой не хочет. — Чонгук. Он вздрагивает, размытый женский силуэт за его спиной — та, чьё лицо он не помнит; та, чьё имя забудет сразу после встречи; та, чей запах не вызывает желания; та, с кем он планировал хорошо провести время; та, что зовёт его по имени, будто они знакомы уже тысячу лет; та, чей голос заставляет его глаза потемнеть, словно раствориться в магической бездне — предположительно приветливо машет рукой, но Чонгук не хочет, чтобы Тэхён её видел. Ему стыдно, потому что Тэхён по-прежнему, всегда, во что бы то ни стало пахнет им — и никем другим. А Чонгук… — Тебя зовут, — тихонько произносит Тэхён, не поднимая глаз, его дрогнувшие на крафтовом свёртке пальцы — минор сломанных клавиш, бежевые грозди пакетов с одеждой, малиновая шапка, серёжки-гвоздики, расстёгнутый пуховик, неловкая утиная походка — Чонгук пугается того, как отчаянно его взгляд цепляется за эти детали. Тэхён не говорит — прощай. Не говорит — до свидания. Он никогда не прощается. И не спрашивает, потому что Чонгук всё равно солжёт. Он уходит, потому что Юнги и Намджун уже наверняка его потеряли, а ещё потому что телефон в кармане вибрирует пропущенными от Сокджина. Все волнуются, пока он тут предаётся драме. Тэхён хмыкает — пакеты шуршат в его руках обновками, заговорщицки шепчут: «чего ты притих, малой, вот они мы — причина для твоей радости». Но он не может. Просто не может ничего с собой сделать. Тэхён улыбается — нежный, ласковый, любящий мальчик; всё будет в порядке, — и усилием воли не даёт себе обернуться.

«Когда ты теряешь кого-то, то пытаешься вспомнить последний раз, когда его видел, но все воспоминания расплывчаты, потому что тогда ты ещё не догадывался, что это будет последний раз».