Я стану твоим щитом

Пробуждение Яромира было непривычно резким и паршивым, словно его, тонущего, какой-то не слишком заботящийся об аккуратности человек резко за шкирку спас из плена воды. Вот только в комнатушке, освещенной лишь солнечными лучами, пробивающимися сквозь большое стекло, не было больше ни одной души, так или иначе способной подействовать на его королевский сон. Правитель не раздумывая соскочил с перины, кажущейся слишком жесткой, взвыл тихо, боясь привлечь лишнее внимание, но не имея в себе сил сдержаться от боли. Проковылял кое-как к необычному умывальнику, по всей видимости сделанному хозяевами собственноручно, какое-то время разбирался с его чудо-действием и, наконец, смог умыться, что, собственно, приятного принесло мало, так как неудачливый юноша напрочь забыл об уродливом порезе на щеке. Проскользнув за дверь комнаты, пошарил по второму этажу, не рискуя заглядывать в другие помещения, потоптался возле лестницы и, услышав внизу знакомый голос брата, поспешил навстречу, так ее и не добившись. Король застыл, в немом шоке уставившись на заливающегося смехом Мая. Последний подкидывал вверх визжащую от счастья девчушку, не забывая иногда хвалить хозяйственного паренька постарше, в котором Мир с удивлением узнал вчерашнего мальчишку, что тащил их вещи. Он бегал по всему помещению, то накрывая стол скатертью, то делая замечание так похожей на него сестре, причитая не мешать гостю, но тут же радостно улыбался, видя, что никакого неудобства его кровинка не доставляет такому странному мужчине, ворвавшемуся в их дом поздней ночью и попросившего крова. И, хотя Май никогда не кидал так Мира, король вспомнил свое счастливое детство, расплываясь в грустной улыбке. Воин всегда был рядом. Может во дворце его и считали слугой, но сам наследный принц так не считал совсем. Друзья, братья, близкие люди. И даже где-то глубоко в себе юный отпрыск королевской семьи верил, что такой загадочный, но верный и душевно теплый Май является его старшим братом. Сразу же вспомнились их шалости, проказы, осуждающие взгляды придворных… И сразу за этим — смерть и ненависть. Да, Яромир теперь знал правду. Не мог не верить своему стражу, но отказаться от ненависти, взращиваемой в сердце днями и ночами, слишком тяжело. Невозможно. Неприятный осадок, осуждение Мая — все сливалось в какую-то странную массу отчаянья. Я разочарован в тебе. Вот, что вспоминалось. Мог ли тогда юный правитель поверить словам бывалого воина? Мог ли разобраться тогда в произошедшем? Мог или у него не хватило бы на это сил? Больше всего Яр жалел, что сдался в руки судьбе и не попробовал решить колом стоящий в горле вопрос. А теперь, по всей видимости, он выходил из всего этого предателем, мало того — предателем, покаравшим незаслуженно. Кто тогда убил его семью? Неужели этот подлый человек гулял свободно, даже не чувствуя угрызений совести? И почему все эти эмоции сейчас должен испытывать он, бедный, маленький, лишенный родителей и королевства свергнутый недоправитель? — Ваше Величество! — воскликнул со стороны еще тонкий мальчишеский голос, — Спускайтесь, пожалуйста! Я мигом накрою на стол, только Вас и ждали. Девчушка сию же секунду спрыгнула с колен его защитника и оба ребенка принялись суетиться, таская глиняные тарелочки, немного потрескавшиеся чашечки… Жили люди явно не богато, но довольно не плохо, что было вызвано скорее не материальным достатком, а семейным теплом, создающий уют. Май улыбнулся еще шире прежнего, переводя взгляд на нынешнего его подопечного, подорвался с места, не позволив королю проделать оставшееся до стола расстояние самостоятельно и бережно усадил его за стол, опускаясь на соседний стул. Спустя пару минут комната, оказавшаяся столовой, оживилась пуще прежнего, принимая в свои отнюдь не большие стены моложавого мужчину, занявшего место во главе стола, и женщину в теле, с огромной улыбкой на губах несущую явно тяжелый глиняный горшок, из которого разносился божественный аромат незнакомого королю варева. — Госпожа, что это? — недоверчиво, но зато с нескрываемым любопытством приподнялся над стулом Яромир, стараясь увидеть, что же находится в горячем чане, чем вызвал у всех присутствующих смех, и, смутившись, опустился на место. — Мир, это манная каша, — вместо хозяйки заговорил ухмыляющийся воин, — Попробуй, тебе понравится. — Ты откуда знаешь?! — возмущению не было предела, ведь большую часть жизни Май вроде как жил рядом и знать ну не мог никак! Во всяком случае так думалось королю, который вперил в брата раздраженный взгляд, но постепенно успокоился, получив в ответ лишь насмешливые нотки в глазах окружающих. — До того, как попасть в замок, я девять лет прожил в подобной деревушке.Да и отряд, возвращаясь с заданий никогда не был против таких вот остановок. Не злитесь, Ваше Величество. — Не злюсь, — коротко бросил Мир, отвлекаясь на уже полную тарелку, манящую его сознание. Каша действительно оказалась очень вкусным угощением, удивительно плотным для завтрака правителя, но так уместным после голодного прошлого дня, вспоминающегося не то с тоской, не то с радостью, но явно воспринимающегося как врата в новую жизнь. Было до боли в сердце странно ощущать себя в таком далеком месте от любимых стен замка, но в то же время чувство легкости и неуловимое ощущение радости от исчезновения давящих воспоминаний приносили облегчение. Эта ночь стала первой с тех, казалось таких близких, но на деле таких далеких событий, когда юному королю не приснились родители, когда он, наконец, смог уснуть настолько глубоко, чтобы с утра почувствовать себя бодрым и полным сил. Вот только вновь вспомнив родную улыбку матери и теплые, пусть и довольно грубые, руки отца, Мир прикусил губу, стараясь болью отрезвить разум и не расплакаться прямо за столом. Сейчас, именно сейчас, утрата родителей казалась нестерпимо болезненной. Видя, как хозяин, имя которого король так и не узнал, поучительно рассказывает сыну, как правильно кушать в присутствии таких высокопоставленных господ, а хозяйка, посмеиваясь, утирает заляпанное белой кашицей личико маленькой дочурки, Яр готов был удавиться, лишь бы не вспоминать те счастливые дни, проведенные с родной семьей. — Прошу извинить нас, — откашлялся воин, сразу же привлекая внимание ушедшего в воспоминания правителя и поднимаясь из-за стола. Он, не раздумывая о приличиях и не соблюдая предписаний, положенных ему для выполнения в присутствии короля, взял того за руку, чуть сжав его ладонь крепкими пальцами и рывком поднимая с места, довольно скоро отправился в отведенную им комнату, волоча за собой подрагивающего Яромира, — Что случилось? — Не понимаю, о чем ты. — как мог на тот момент твердо запротестовал правитель, но все внутри него металось из стороны в сторону, а сердце, яростно колотящееся в грудную клетку, желало проломить ребра. И все-таки выдержки короля не было достаточно, чтобы утаить клокочущую внутри истерику от Мая, так давно знающего этого взбалмошного мальчишку. И не было достаточно сил оттолкнуть воина, когда тот, не медля больше ни секунды, притянул чуть трепыхающееся тело к себе, прижал, заставляя уткнуться носом в плечо. И в таких теплых, родных, словно из давно забытого детства, объятиях Яр растерял последние силы, давая волю потоку неконтролируемых более слез. Для Мая все было несколько иначе. С самого детства он был гораздо слабее Мира морально, а потому, когда их познакомили, начал таскаться за молодым принцем повсюду, делая вид, что защищает, ведь был на несколько лет старше. Заметив, однажды, что юному созданию приятно сие внимание, он напросился обучаться и вскоре стал заниматься с многочисленными преподавателями, изучая не только военное искусство, но так же и другие области наук, становясь с годами настоящим служащим дворца. Конечно, не было секретом никому, что король с королевой видели в этом определенную выгоду, безбоязненно позволяли, что вызывало у многих недоумение, общаться совершенно незнакомому ребенку с их маленьким чадом. Так, возможно, до сих пор ни одна живая душа и не скажет, откуда родители знатного рода взяли уверенность в чужом человеке, которого они же и притащили оборванного, изголодавшего и почти при смерти во дворец. Но для самого Мая это был подарок богов. Жизнь, которые иные называют второй или как еще говорят «с чистого листа». Забыв о прошлых неудачах и страхах, он готов был стать всем для Яромира, привыкая к маленькому дарованию все больше и больше, влюбляясь в него все сильнее. Но влюбляясь иначе. Совсем не так, как родитель в ребенка или мужчина в женщину, скорее так, как смерть влюбляется в жизнь или мотылек в огонь, опаляющий его тонкие крылья. Влюбляясь так, как все живое влюбляется в воздух. Это чувство незаметно и кажется несущественным, но в определенный момент граница какого-то странного предела оказывается позади и ты перестаешь даже думать, что будет, лишись ты этой любви. Именно поэтому Май злился на Яромира до потери пульса. То предательство, которое таковым на самом-то деле и не являлось, стало смертью, агонией разрастающейся внутри. И сколько бы усилий приложено ни было, воин не мог простить, не мог смириться, что его воздух стал недоступным удовольствием, самостоятельно отгородившись от него, такого жалкого и оставшегося в гнилом одиночестве, съедающим изнутри, словно червь яблоко. И ситуация для души защитника оказалась схожа с тем, если бы Жизнь отвернулась от Смерти, не позволяя больше себе дарить подарки темной сестре. И если бы что-то подобное произошло, то рано или поздно мир лопнул бы, переполнившись жителями. Так и Май все два года заточения растил в себе миллионы чувств, готовых разорвать его разум с каждой следующей секундой. И потому, когда Мир появился перед ним, все эти страшные и ужасные эмоции вылились словами, раня молодого короля. Но сдержать их было невозможно. Даже сейчас, обнимая это ревущее чудо, Май не взялся бы вернуть время вспять. Он прекрасно понимал, что даже если не хотел бы, те слова все равно слетели бы с языка. — Почему ты плачешь? — все-таки решившись спустя четверть часа нарушить тишину, подал голос воин, не прекращая успокаивающе гладить правителя по волосам и спине, но не принимая попыток остановить истерики. А Яромиру именно это и нужно было — выплакаться, дать волю эмоциям, которые сдерживал в сердце слишком долго. — Я скучаю… — По отцу и матери? Яр судорожно закивал, крепче прижимаясь к Маю, словно к спасательному кругу, цепляясь за его белую льняную рубашку так сильно, что и на коже воина, скорее всего, оставались синяки. А тот, будто не обращая внимания, аккуратно стянул с запястья правителя тоненький браслет, еле заметно улыбаясь и предаваясь воспоминаниям. — Эту вещь… Король Мирон подарил мне тогда, когда я надолго начал покидать город. Тогда я еще был юн и мало что понимал так, как сейчас. Было страшно и я никак не мог решить, что следует говорить — «До встречи» или «Прощайте», никак не мог уйти из теплых рук твоей мамы и уверенно посмотреть в глаза твоего отца. А когда возвращался, так сильно плакал, что все вокруг боялись, как бы я голос не сорвал. А потом король принес его. — Май выпустил из рук правителя и тот смог развернуться, утирая слезы и с любопытством разглядывая украшение, словно впервые увидел его. Возможно, так оно и было, потому что история, рассказанная воином, словно преобразила эту вещь, а лучи солнца, пробивающиеся в окно позволили увидеть истинный цвет камней, сверкающих в нем сейчас темно-синим, ночным небом. Неожиданно один из них, по воле воина подался в сторону, открываясь, словно маленькая шкатулка и представляя зачарованному принцу три маленьких коротеньких волоса. — Чьи? — изумленный Яр уставился на Мая, как маленький ребенок готовый канючить до тех пор, пока упрямый родитель не сдастся, заставляя защитника засмеяться и потрепать по волосам это безобразное создание. — Один твой, вот этот, который потемнее — твоего отца, а этот — матери. — Я так долго его носил, но ничего не знал! — Не волнуйся, я тоже этот секрет не сразу нашел. Май поднялся на ноги и жестом позвал короля за собой, усадил его на деревянный стул, расположившийся напротив зеркала, огладил по волосам Яромира и тепло улыбнулся, пытаясь представить что-то в своей голове, но еще не рискуя озвучить свои мысли вслух. Но правитель и сам уже понимал, о чем пойдет речь, хотел было вскочить и запротестовать, но сейчас, когда его, скорее всего, объявят погибшим, продолжать бродить вот так — подобно самоубийству. Его длинные волосы привлекали не мало внимания, а окрашенные в другой цвет концы говорили о кровосмешении народов и королевской линии предков. Так было заведено во всем их мире, а потому сразу же раскрывало положение парня и делало его слишком уязвимым. — Ваше Величество, Вы, несомненно, являетесь королем и, я прошу Вас, не смейте об этом забывать. Но сейчас ни Вы, ни я ничего не можем сделать. До тех пор, пока не найдем достойных союзников, Вы должны быть не похожи сами на себя. — Твои воины, Май, я приказал освободить их уже очень давно. По прошествии месяца выпускал из-под ареста по одному. Правда, мне пришлось изгнать их из города… — Это правда? — воин пораженно опустился на корточки перед королем, с затаенной надеждой всматриваясь в лицо своего правителя, и, получив уверенный кивок головой, расплылся в счастливой улыбке, готовый вот-вот закричать от пронзившей все его существо радости. Как бы стойко Май себя не пытался держать, его отряд — его семья. Все до единого крепкие и сильные бойцы, были добрыми и теплыми людьми. Никогда никто не возмутился его малым возрастом, всегда поддерживали и искренне любили. Маю было очень тяжело думать о их смерти, а сейчас, узнав, что все они живы… Это слишком большое счастье для него одного. — Я знаю о жизни и местонахождении лишь четверых твоих подчиненных. — Ничего страшного, мы найдем их. Вместе. Дальше — больше. Яромир был теперь полностью уверен, что они справятся, что смогут преодолеть все барьеры, вставшие на их пути, а потому без сожаления смотрел на то, как Май подстригал его, как делал из короля нового человека, совершенно не похожего ни на наследного принца, ни на приближенную к дворцу знать. С каждым локоном становилось легче дышать, с плеч падал груз прошлой жизни. Да, именно прошлой. Родители, большой дом, изнуряющие занятия, советники, стража, тенью идущая позади везде. Все это нужно забыть. Все это теперь лишь прошлое, утопающее в настоящем и все, что можно взять с собой из той жизни — это Май, которого он однажды предал и теперь обязан искупить свою вину, а также браслет, жгущий запястье с такой силой, будто запечатывал в себе в этот момент воспоминания двух потерянно-одиноких детей, желающих восстановить справедливость.