Улли и я

Я не люблю болеть. Попробуйте почувствовать всё то отчаяние, которое кроется для меня за этими простыми словами!.. Я действительно терпеть не могу болеть, потому что со здоровьем у меня всегда были нелады. И если в городе начиналась какая-нибудь эпидемия, срубало меня моментально — тут даже к гадалке не ходи. Лет до 15-ти болеть для меня — означало лежать в кровати под тремя одеялами, нюнить и плакать в подушку из-за горького чувства обиды, от того, что меня все забыли. Тут я не преувеличивал — практически каждое рождество или день благодарения я валялся в кровати, пока все праздновали праздник этажом ниже. Неприятное чувство, что уж там. Зато после того, как я малость поумнел и познакомился со своими близняшками-кузенами, научился огрызаться и вообще троллить людей, болеть стало как-то повеселее. К тому же теперь Улли составлял мне компанию — пусть это и было всего лишь изображение на экране ноутбука, но… помогало, что говорить. Улли сам иногда болел, не так категорично, как я, но вот в детстве, пока мы ещё жили в одном городе, родители его ко мне не пускали, чтобы он не заразился. Потом мы как-то пытались общаться во время моих «командировок», но Улли тогда был зависимым от родителей подростком, потому не мог всё время торчать в скайпе и вообще, не обязан был меня развлекать. Потом уже, когда он переехал в другой город и поселился в общаге, пошло самое веселье. Да и Ламаник, сскотина… Когда его родители попросили в первый раз за мной присмотреть по болезни, он конечно кривился, да и я думал, что это будут жуткие дни. Я в принципе не ошибся — я просто не представлял себе всех масштабов проблемы. Помню, мне тогда было 17. Я учился во втором классе старшей школы, родители с сестрой укатили на горнолыжный курорт, а Ламаник с Моникой «удачно» приехали в наш город по делам и жили в нашем доме в гостевых комнатах. Ну и предки, быстро просчитав, что близняшкам в городе ещё как минимум 2 недели торчать, упросили их за мной присмотреть, а сами свалили в отпуск. Мы с Ламаником остались наедине и долго сверлили друг друга взглядами в тишине. Я кашлял, у меня слезились глаза, меня немного лихорадило и температурило, а Ламаник действовал мне на нервы. На свою беду я решил, что я достаточно здоров для того, чтобы вяло переругиваться с кузеном, но… оказалось, что во время болезни, в какой-то её определённой стадии у меня едут мозги набекрень, и я начинаю нести откровенный бред. Ну да. Представьте себе — я презрительным взглядом сверлю (пытаюсь сверлить) своего кузена, который старше меня на 5 лет, открываю рот и на полном серьёзе выдаю ему: — Ты похож на ежа, Ламаник. Тебе нужно отращивать бакенбарды. В том состоянии, в каком я находился, эта реплика мне казалась до жути логичной. Я просто… я… агрх! Не осуждайте меня, окей? Я же не знал, что я такое выдаю, когда болею! Я вообще не представляю, откуда в моей голове такие странные мысли, и почему я был свято уверен, что говорю истину в последней инстанции! Сойдёмся на том, что в тот момент я просто открыл в себе новую стадию болезни, кроме нытья. И стадия эта… Ламаник, услышав мою реплику, удивлённо распахнул глаза. Он явно был сбит с толку, даже его привычная хмурость куда-то пропала, уступая место поражённому недоумению. Он тихо переспросил меня: — …что? На что я с готовностью ответил: — Бакенбарды, Ламаник! Маленькие вселенные на твоих щеках. Я вижу космос в волосах… мне нужен хлеб. Вообще, я довольно смутно обычно помню всю ту бредятину, какую несу во время вот этой вот неприятной (для меня) стадии болезни. Но вот на счёт космоса в волосах, это я помню твёрдо. Сравнение пришло мне на ум, когда я подумал, что количество звёзд на небе подсчитать так же трудно, как и каждый волосок на голове. Эта гениальная мысль перехватила мне дыхание и я с восторгом подумал — обалдеть! У меня на голове растут настоящие звёзды! Я просто космос. Ааааа вот про хлеб я не помню ничего. Но я уверен, тогда я тоже смог построить логическую цепочку, которая своим больным воображением смогла бы поразить даже мою слегка чокнутую сестрёнку. Спустя пару дней я оклемался до такой степени, что смог самостоятельно передвигаться по дому, завернувшись в одеяло и таская за собой коробку с одноразовыми салфетками. Я всё ещё говорил в нос, меня шатало, глаза слезились, но чувствовал я себя вполне сносно. Мог поесть сам, по крайней мере, а не вылить на себя порцию бульона. Да и соображать худо-бедно, но мог. Так что, когда я обратил внимание на Ламаника, я поразился. Ламаник сам по себе был похож на камень, который развести на эмоции было довольно тяжело. Камень — он и есть камень. Постная рожа у него была практически всегда. Почти так же часто он, правда, смотрел на окружающих, как на пыль под ногами — с брезгливостью и осознанием собственного достоинства, и так же часто он чувствовал вполне себе такое серьёзное раздражение на всё, что не входило в его понятие о мире. Но таким… таким растрёпанным, покрасневшим и сдерживающим, как потом оказалось, смех, я его видел вообще в первый раз. Помнится, я как заметил эти изменения в кузене и то, как он отводит взгляд от меня и пытается прокашляться в кулак, то подозрительно защурился и зашмыгал носом. А потом в лоб спросил: — Ждо эдо з добой? Я сильно гнусавил, потому что насморк — он и есть насморк. Но видимо, это и стало последней каплей в терпении кузена. И он самым натуральнейшим образом, в наглую ЗАРЖАЛ. Можете представить себе ржущего Ламаника, который хватается за бока, трясёт головой в попытках успокоиться и краснеет от приступа смеха? Я вот не мог. Я начал икать от случившегося у меня шока. А Ламаник, кое-как успокоившись, выдавил из себя: — Вс-всё в порядке, Диппер… я… даже… дам тебе денег н-на тв-твою… ферму… по разведению богомолов! И снова начал ржать. Причём так сильно, что споткнулся о ковёр и навернулся на пол. С тех пор я просто ненавидел болеть в присутствии Ламаника. А он, узнавая, что я снова валяюсь в постели, срочно приезжал в гости и самоотверженно начинал за мною ухаживать… придурок конченый. В общем… теперь вы знаете, почему я не любил болеть. И почему этот факт я воспринял с обречённым стоном. Я просто уже представлял себе, какое феерическое шоу из всего этого устроит мой двоюродный братец. *** Отзвонившись своему начальству, я тихо предупредил его, что не смогу прийти на работу в ближайшую неделю, потому что подхватил простуду. Голос у меня был достаточно убитый для того, чтобы мне поверили, и об этой стороне вопроса я более не волновался. Ламаника в машине не было — видимо, он всё-таки завалился поспать, и потому домой нас вёз Билл. Мы с Улли примостились на задних сидениях, и, уткнувшись другу холодным носом в шею, я тихо ныл о том, как отвратительно себя чувствовал. — Улли… если я погибну… — трагично прошептал я. — Я хочу, чтобы ты знал — мой пароль от странички на фейсбуке это… — Диппер! — шикнул на меня друг. — Прекрати. Мы ещё даже не знаем, заболел ты или нет. Может быть, к утру всё пройдёт! — Нет-нет! — заспорил я, добавив в голос драматических ноток. — Я чувствую это… чувствую, как жизнь уходит из этого тела… Я обречён, друг мой! — Ты говорил так и в прошлом году, — фыркнул Улли. Я улыбнулся ему в ключицы. — В прошлом году меня спасла случайность! А вот в этом… я просто уверен! .. — Диппер… — …что поутру ты найдёшь моё остывшее тело в постели… — Скорее уж заспанное. — Ха-ха, Улли, очень смешно. Но я не буду над тобой смеяться. Ты и так будешь наказан достаточно, когда этим утром поймёшь, что я не вышел к завтраку… Уиллиам обречённо застонал. — Что там, малой? — подал голос Билл, рассматривая нас в зеркале заднего вида. — Диппер кажется заболел… Билл, мы можем по дороге заехать в аптеку? Я не знаю, есть ли у Ламаника в аптечке нужные лекарства. — У этой скотины всё имеется! — скривился я, отрываясь от Улли и посмотрев на Билла. — Он просто обожает, когда я болею. Вот увидите, он будет просто счастлив узнать, что я умираю! — От простуды ещё никто не умирал, Диппер, — сердито выдал мне подзатыльник друг. — И я, конечно, понимаю, что вы друг друга недолюбливаете с кузеном, но ведь не настолько же! — Убедишься в этом сам, — огрызнулся я, обиженно отворачиваясь в другую сторону и зябко обхватывая свои руки. — Ещё и друг называется… А я так тебе верил! Я так тебя любил!!! Улли тяжело вздохнул. — Диппер. — Отстань. — Диппееееер. — Ничего не слышу. — Стекло холодное, иди лучше ко мне. — Какая разница, что оно холодное? Я и так обречён. К чему продлевать агонию жизни… — Это вообще нормально? — спросил Сайфер Уиллиама. Улли вздохнул снова, я же усиленно притворялся, что меня не волнует окружающая обстановка. — Нет, но это же Диппер. Он всегда так себя ведёт, когда болеет. Как маленькая капризная девчонка! — на повышенных тонах заметил Улли. Я, не глядя в его сторону, попробовал пнуть его по ноге. — Эй, котёночек. Хочешь чего-нибудь? Я тебе куплю. — Билл? — в голосе Улли слышалось удивление. Я оторвал горячий лоб от стекла и скосил взгляд в сторону старшего Сайфера. — С чего такая щедрость? — буркнул я. — Ты же болеешь, — пожал плечами мужчина. — Почему нет? — Ммммхм, — промычал я в ответ. Ну. В принципе, действительно, почему бы и нет? — Хочу зефира в шоколаде, — решился я. — И шоколадные кексы. И пирожных. — Тоже шоколадных? — хохотнул Билл. — Чем больше шоколада, тем лучше! — оскорбился я. — Ну-ну, — хмыкнул Билл. — Ты у нас сладкоежка, значит? — Дай ему волю, и он бы питался одними сладостями, — проворчал Улли. — Ну всё, Диппер, хватит дуться. Прости меня. Хочешь, я испеку для тебя тортик? — Хочу, — уныло согласился я. — Ну вот и отлично. Давай, повернись ко мне. Я нехотя развернулся обратно, и Улли приобнял меня, согревая своим теплом. Снова ткнувшись носом другу куда-то в ключицы, сам не заметил, как отрубился. Из-за этого дикого снегопада ехали мы куда медленнее, чем тем же утром. *** В машине меня еле-еле растолкали. Причём, сопровождал до квартиры меня не Улли, а как раз-таки Билл. Первым делом, под этой снежной вьюгой, он стянул с себя свою клетчато-жёлтую тёплую куртку и накинул мне на плечи. Приобняв, он поддержал меня за талию и потащил за собой, тихонько чертыхаясь на погоду. Я не возражал — меня слегка шатало, да и, честно говоря, я сомневался в том, что дойду до дома самостоятельно. Улли, кинув на меня встревоженный взгляд, успокоился, когда я покачал головой. — Иди приготовь нашему герою поесть, — сказал Сайфер без привычных насмешливых ноток в голосе. Улли кивнул и побежал вперёд. В снежной завесе я потерял из виду его голубенькую макушку за считанные секунды. — Ты сегодня странно себя ведёшь, — буркнул я. — Ты тоже, — ухмыльнулся мне в ответ Билл. Несмотря на то, что я был запакован в тепло, я всё равно мгновенно замёрз. Мне стало хуже — перед глазами начали плыть жёлтые пятна. Так что в квартиру Сайфер затаскивал меня чуть ли не на руках. Уложив меня на диван в гостиной, Билл оставил Улли меня раздевать. Сам он пошёл на поиски тёплых одеял. Я чувствовал себя амёбой и недовольно зудел Улли на ухо, высказывая свои претензии. — У тебя руки холодные, — бурчал я. — И нос красный. Не трогай носки! И я хочу на ужин жаркое. — Тебе нельзя, Диппер, — серьёзно ответил Улли. — Тебе сейчас нужно набираться сил. Я сварю бульона, а после примем лекарства. — Не хочу лекарства, они горькие! Давай я просто скажу всем, что я их принял, а ты спрячешь таблетки? — Хочешь болеть не одну неделю, а две? — Не хочу, — обиженно отозвался я. — Ну вот не спорь, — кивнул сам себе Уиллиам. Тут подоспел Билл с тёплым одеялом в руках и укутал меня в нём до самого подбородка. Билл положил мне руку на лоб, и я устало закрыл глаза — рука была прохладной и мне даже стало как-то поспокойнее. — Я пойду на кухню. Посидишь с ним? — тихонько спросил Улли. Сайфер усмехнулся. — Не думал я, что наши отношения начнутся так странно, — доверительно сообщил мне мужчина, когда Уиллиам ушёл. Я в ответ на это только фыркнул. — Нет у нас с тобой отношений, Сайфер, — заметил я. — Эй, руку не убирай! — возмутился вдогонку я. — Да? — хмыкнул Билл, послушно кладя руку обратно мне на лоб. — А как же твои слова? Ты вчера меня… немного… поразил, знаешь? — Я много что вчера говорил. Конкретизируй, — вяло отозвался я. Сайфер замолчал. Было слышно, как Улли гремит посудой на кухне. Я уже начал проваливаться в дрёму, когда он заговорил снова. — Ты мне действительно понравился. Я бы хотел… встречаться с тобой. — Нам обязательно говорить об этом сейчас? — скривился я. — Я себя паршиво чувствую, Билл. И я сейчас даже отшутиться не смогу.  — Оригинальные у тебя способы уйти от серьёзного разговора, — как-то криво ухмыльнулся Сайфер. — Ну да, я вот прямо мечтал сегодня подхватить простуду, — пробормотал я себе под нос. Мне начало ломить виски, и я поморщился от этой неприятной тупой боли. — Специально танцевал во дворе универа с бубном, чтобы призвать снег и сдохнуть от переохлаждения. Мы снова замолчали. Я как-то даже меланхолично рассматривал жёлтые пятна, плавающие перед глазами, которые в моём воображении превратились в бабочек. Бабочки летали по всей квартире. Меня это рассмешило, и я улыбнулся. — Брось его, — вдруг наклонился ко мне Сайфер, зло выдыхая слова прямо в ухо. — Брось, Диппер. Я тоже могу быть таким. Ласковым и заботливым. И готовлю я не хуже. И со мной тебе не будет скучно, никогда, я обещаю, никогда, слышишь? Я чувствовал, как тяжело он дышит, было щекотно и немного влажно. Вздохнув, я вытащил руку из-под одеяла и немного развернулся к Биллу, чтобы посмотреть ему в глаза (вернее, глаз, потому что, как всегда, второй был закрыт чёрной, несколько пиратского вида, повязкой). Это было очень близко. Я увидел бледные веснушки, рассыпанные по его высоким скулам и несколько еле заметных морщинок в уголках глаз. — Не могу, — помедлив, ответил я. — Ты же сам знаешь, Уиллиам не приспособлен для жизни в обществе. Не могу его бросить. — Твоему брату он понравился, — прикусил губу Билл. Зубы у него были ровные, белые, как в рекламе зубной пасты. — Кузену, — автоматически поправил я. — Стоп, понравился? Ты в этом уверен? — Поцелуй — узнаешь, — ухмыльнулся Сайфер. — Спасибо, обойдусь, — недовольно буркнул я, отворачиваясь в сторону. — Не дыши на меня. Бесит. Меня сейчас вообще всё бесит. Я, кажется, перехожу во вторую стадию болезни — от нытья до тирании. Блин, лишь бы ещё и Ламаник не выполз из своей комнаты. Этого я не переживу точно.