Время ереси

      - Нам некуда отступать.       В этот раз молчит даже он.       Усталость берёт своё; усталость и отчаяние, которое не может чувствовать ни один из них – но оно живёт в каждом, и секрет только в том, чтобы не выдать его никому. Ни людям, которые умирают сейчас за то, чтобы сохранить сердце драконьего культа – ибо тогда они потеряют веру и ослабнут; ни бессчетным армиям Харальда – ибо тогда они уверуют в свою победу; ни повелителям – поскольку слабость не прощается; ни друг другу – поскольку...       Поскольку в этот раз молчит даже он.       Горит священный Бромьунаар, и рушатся его незыблемые стены.       - Основной подземный тоннель пришлось обрушить – о нём прознал Харальд, - сухо говорит Вольсунг, тяжело опираясь на посох. Как бы ни было велико могущество жрицы Кин, силы оставляют даже её.       Рагот зло выплевывает сквозь зубы ругательство. Он пьян от крови и смерти вокруг – он есть битва, а битвы гремят сейчас повсюду и не утихают даже ночами. Трижды за последний день он бросал своих людей на ряды осаждающих, трижды возвращался, облитый чужой кровью. Под его командованием всё меньше воинов, но те, кто уходят с ним, уходят без надежды вернуться. Вместо надежды у них – песни о последнем бое, достойном Совнгарда. Ночь же – время других сражений, и ночь Рагот уступает другим.       Но с каждым днём они теряют всё больше. Давно пали городские ворота, и теперь они отступают к великому храму – на ступенях которого, если придётся, каждый из них отдаст свою жизнь.       - Неудивительно. Они не убивают пленных не потому, что щедрей нас, - бросает Рагот, и никто не говорит ни слова в ответ. В пыточных Верховного короля сгинули сотни верных. Рабы всегда страстно мечтают подражать своим хозяевам, и следователи Харальда беспощадней бешеных зверей.       Редкие могут смолчать.       - Можно ли прорвать осаду? – Морокеи смотрит на Рагота: ему неведомы тайны дыхания войны, они с трудом открываются ищущим чистого знания. Рагот нехотя кивает.       - Можно... ещё можно. Но решайся скорее, если хочешь попытаться.       Вольсунг щурится в безмолвной ярости, но не говорит ни слова.       Потому что каждый из них знает: Бромьунаар потерян.       Его не удержать.       Нет такой магии, что защитила бы город от полчищ обезумевших от краденой свободы рабов, и Голоса верховных жрецов слабеют с каждым днём, и даже драконы умирают в сражениях. Нет больше того, кто вернул бы им жизнь. Алдуин ушёл из этого времени, ушёл, чтобы – одним богам ведомо, когда – вернуться.       И если они сражаются, чтобы сохранить истинный мир до его возвращения – им нужно выжить. Любой ценой.       Поэтому в этот раз даже Рагот молчит о том, что покинуть Бромьунаар всего полмесяца назад казалось невозможным.       Тейвенаак, один из верных стражей Бромьунаара, тяжело подтягивает к себе расправленное крыло, изуродованное выстрелом и едва исцеленное колдовством. Привыкших к свободе и власти, драконов обезумевшие рабы убивали первыми, набрасываясь озверевшей толпой – с баллистами, луками, магией, мечами, если сражение происходило на земле. Смерть не имела значения, когда их вёл в бой Алдуин.       Теперь оставшиеся повелители вместе со своими слугами защищают то, что осталось от их мира, и теперь они равно смертны. Торговый район Бромьунаара всё ещё не взят осаждающими, и на его площадях хватает и людей, и драконов, с новой зарёй готовых снова взмыть в воздух.       Тейвенаак не единственный из Дова, кто слышит Совет, но единственный, кто Говорит на нём.       - Бромьунаар не должен пасть, - низкий рык дракона отзывается гулом в груди. Морокеи остаётся единственным из жрецов, не склонившим голову в ответ.       - Немного осталось сыновей Атморы среди верных, и даже если мы опечатаем Бромьунаар, как опечатали потерянное святилище – можем ли мы верить, что Древний Свиток не откроет его?       Рагот тяжело выдыхает пахнущий железом и пеплом воздух. Полотнище знамени, гордого драконьего знамени Конарика, вздрагивает от его дыхания.       - Им нечего делать в святилище, покуда они не получат головы всех верховных жрецов. Но слова Морокеи правдивы. Слишком мало памяти Атморы в крови служителей.       - Истина, - чуть наклоняет рогатую голову Тейвенаак. – Но льды Времени – не единственная надёжная печать, Ярость древних лесов.       И он снова молчит, поскольку цена за подобное слишком высока даже для него.       Но у них больше нет выбора, кроме единственного – погибнуть за честь или за долг.       - Я останусь, - говорит Морокеи следующей ночью.       Их всего трое из восьми здесь, Вокун и Хевнораак – те, чья битва идёт после захода солнца; Кросис погиб, отрезанный от основного войска при переходе через горы, Отар и Накриин держат оборону у священного храма Алдуина. Все, кто мог, пришли на защиту Бромьунаара, и десятки драконьих жрецов уже погибли за него, и десятки ещё сражаются.       Они слишком много потеряли, без устали споря друг с другом, пока не ослабли даже их Голоса, но больше на споры не осталось времени.       - Это не твоя работа, Око Джунала, - сквозь зубы цедит Рагот, сжимая рукоять меча. – Уходи.       - Ты нужен людям, - спокойно отвечает Морокеи. Рагот упрямо фыркает.       - Я нужен, чтобы умереть в самом славном бою, какой только видел свет Магнара, и я чувствую его приближение. Мои воины готовы к смерти. Это наш путь.       - Ты нужен в бою, - неожиданно соглашается Вольсунг. Ястребиные перья в её белых косах поблескивают огнями костров. – И потому сражайся. Здесь место не воину, но стражу. Но Накриин далеко от Бромьунаара, и Отар с Вокуном будут нужны, чтобы сохранить жизнь и веру в тех, кто ещё не ушёл в Совнгард.       Морокеи легко склоняется в благодарном поклоне. Вольсунг, Рассветный Крик Кин, мудра, как может быть мудра только женщина, и не раз её Голос решал спор Совета после ухода Конарика. Рагот делит с ней неистовство битвы, Морокеи – спокойную мудрость знаний, ибо Кин есть начало всему, а служитель – лишь её отражение.       - Ты будешь нужен, Меч Исмира, - он глядит прямо в глаза Раготу, позволяя времени задержать свой ход. – Ты будешь нужен, и будь готов сделать правильный выбор.       Следующая заря приходит в Бромьунаар красной от крови.       Рагот смотрит на своих людей – тех, кто остался, кто ещё способен сражаться, кого не забрал с собой Морокеи. Все, кто верен ему и мог прийти к Бромьунаару, стоял за него до конца. Скотоводы. Охотники. Младшие драконьи жрецы. Воины. Дети. Каждый из них знает цену своей жизни и своё место в этой войне.       Рагот тоже знает это.       У других ворот торгового района стоит Вольсунг с двумя драконами, у третьих – Вокун с Хевнорааком. Все они говорят своим людям одно и то же.       «Умрите, если потребуется».       «Выживите, если сумеете».       - Масло кончилось на прошлом закате, - шепчет кто-то вне строя – его голос не может скрыть страха. Без масла им не удержать ворот. Стрелы тоже кончаются – мастера Бромьунаара без устали ковали и чинили оружие и броню, но оружейные опустели, и стрел, которые они собирают с мертвецов, недостаточно.       - Приготовить онагр, - щерится Рагот, и старик Фернскар подхватывает его ухмылку. Его люди тоже жаждут крови. И эта краткая месть, божественное благословение, будет слаще совнгардских пиров и желанней объятий женщины.       - Убрать запоры! – кричит Агнарильд у ворот, и огромные окованные железом брусы, зачарованные старым оружейником и остановившие вражеский таран и Голоса еретиков, поднимаются вверх, освобождая путь.       Заря дышит на Рагота свежей кровью, когда он выходит ей навстречу.       Один из генералов Харальда, Тригмунд, встречает его взгляд – со страхом, поскольку страх и покорство – удел рабов, но Тригмунд опьянен своей собственной властью, и страх не властен над ним. Рядом с Тригмундом – Языки и маги, готовые закрыть его от удара, и потому он готов встретиться с верховным жрецом лицом к лицу.       Раньше он склонялся до земли, стоило служителю драконов остановить на нём взгляд.       - Чьи сапоги ты лижешь теперь, червь? – ухмыляется Рагот.       И швыряет ему под ноги изуродованные знамёна тех, кто был столь смел и глуп, что встал на его пути.       - Ты можешь убить меня, но Бромьунар будет носить знамя Верховного короля, - твёрдо отвечает Тригмунд, и Рагот презрительно щурится: рабы привыкли сносить плевки, когда истинный воин и властитель уже всадил бы сталь ему в глотку за подобное оскорбление.       Взгляд Тригмунда обращается к тем, кто стоит за спиной Рагота – к тем, кто остался верен.       - Верховный король дарует жизнь тем, кто отринет рабство и встанет на бой с тиранией драконов, - звучный Голос молодого Языка касается тёплым ветром каждого в строю – ветром, чья сила необузданна, но горяча. – Власть, которую украли их рабы, будет принадлежать достойному человеку, и сила, которую они из страха скрывали от нас, будет доступна каждому.       Рагот думает, что не испил бы ни глотка его крови, даже если бы ему поднесли её в дар.       Кто-то из его людей думает так же. Три стрелы убивают Языка прежде, чем Тригмунд успевает повернуть голову, и он нелепо валится вперёд, разбивая стройный ряд. Где-то за воротами взлетает вверх железная праща онагра, обрушивая десятки отрубленных голов на щиты войска Тригмунда. С мертвецов собирали не только стрелы.       Рагот вскидывает к пламенеющему небу клинок.       - Слава и смерть!       Бромьунар подхватывает его слова многосотенным эхом, словно драконий Крик.       - Слава и смерть!..       ...змеится ввысь треугольнотный наконечник Песни-Лисьего-Хвоста-Ханса, оплетая врагов времякружьями рун неслучившегося ИС(гра)МИР, и вдруг сбивается от чужих Криков уставший Голос, и распадается недозвучавшая Языкопеснь,       ...сверкают не знающими промаха лезвиями Летописцев ослепительные крылья мотыльков, но даже их сияние угасает, обнажая дух танцующего с ними любовника Дибеллы,       ...горит гроза, разбуженная Свадебным Криком Ястреба-и-Змеи, но ярче неё горит солнце, стекая на землю золотом и кровью,       ...остановите его, скорей, баллисты к бою, убейте его,       ...Крики сжимают пространство со всех сторон, затягивают в безмолвную трясину, не позволяют вырваться,       ...поднимайся, мы не можем удержать их!       Стрела со всхлипом вошла в горло младшего драконьего жреца, и секунду спустя чей-то клинок, безудержно сверкая зачарованием, пронзил его насквозь. Рагот вскинул посох, вызывая кольцом вспыхнувший вокруг колдовской огонь, но рядом оставались лишь те, кому было поручено если не убить, то удержать его на месте.       Морокеи стоял у самых ворот торгового района, и за ним стояли те, кто должен был сохранить Бромьунаар.       К ним неумолимо стремилась ощерившаяся сталью река армии Харальда.       Не успевая заслониться, Рагот выдохнул впитавший кровь и пепел воздух на Языка, что уже готов был вогнать ему в живот лезвие меча, и того разорвало изнутри, облив сражавшихся рядом кровью и потрохами. Оставшиеся не могли остановить людей Верховного короля, не могли заслонить Морокеи от непрестанно творящейся боевой магии, от стрел и мечей.       И это значило – он не успеет закончить ритуал.       Это значило – они потеряют Бромьунаар.       Рагот опускается на колени посреди битвы и из последних сил сжимает рукоять вонзенного в землю меча. Эта Языкопеснь была начата им давным-давно, и осталось совсем немного, чтобы её закончить.       Его Голос почти неслышен сейчас от усталости и бессилия, но к богу, которого он зовёт, не принято обращаться в полный Голос. Золотые глаза Всесущего Изначалья глядят на него с укором, но он продолжает, и Змей Времени неохотно разворачивает туго стиснутые кольца.       AE ALTADOON ALD AKA       AE MNEM AE ALTADOON       Текучее время не хочет останавливаться, хочет Стремиться и Воплощаться, и ни за что на свете он не смог бы остановить его целиком.       Но рядом с ним нет места текучему времени.       AE MNEM AE ALTADOON       И земля, целующая лезвие его клинка, уже не эта земля, потому что никогда не было её, и никогда не было древних лесов на ней, и никогда не рождался взывающий к Сломанному Богу, поскольку он был выкован из рассветного пламени его золотой чешуи.       AE MNEM AE ALTADOON       Наступает безмолвие.       Слова, Выкрикнутые Языками, замерзают в воздухе, едва вылетев из их ртов, как замерзает дыхание и движение, стук сердца и мысль, жизнь и не-жизнь.       Далеко впереди, там, где безмолвие уже тает, истонченное стремительными потоками Времени, сотни людей добровольно принимают смерть, и Тейвенаак Кричит, отдавая свой дух и силу, когда меч Морокеи рассекает его горло, позволяя обжигающе горячей крови вырваться наружу.       Рагот глядит сквозь белую пелену туда, где служитель драконов убивает своего повелителя, и видит ослепительный свет на острие посоха Магнара – и свет, куполом накрывающий Бромьунаар. Его краткое сияние заслоняет Морокеи и голый скелет Тейвенаака, чья душа стала силой, питающей барьер, и сотни тел принесших себя в жертву ради лишних капель её.       Потом свет гаснет, и остаётся только белая пустота вокруг, ледяная пустота, стиснувшая его в смертельном капкане. Он сын Атморы, и лишь потому ещё живёт в замершем безвременьи, но и энергия его жизни иссякнет скоро.       Он чувствует червоточины в пространстве рядом – значит, верные уходят порталами прочь от Бромьунаара. Их путь лежит к Скулдафну, священному храму, за который будет следующий великий бой. Шор проиграл свою битву, и смертному отражению Исмира стоит сделать так же, поэтому Рагот выдыхает последнее тепло своего сердца в безмолвную стынь – с благодарностью за достойную смерть.       AE MNEM AE ALTADOON       AE ALTADOON ALD AKA.

***

      Силгвир судорожно дёрнулся, пытаясь выкашлять, выскрести из легких ледяную неподвижность, белым закрывшую всё сущее. Смерть можно было обмануть или победить.       От безмолвия не было спасения.       - Это всего лишь память, Довакиин, - негромко произнёс чей-то Голос рядом. – Время течёт, как и прежде.       Голос звучал так же, как и тысячи лет назад.       Силгвир теперь знал это.       Теперь он знал неистовую хохочущую жажду крови и безумную триумфальную радость, вырывающуюся в Крик, когда сверкающий клинок ломает ударом кости врага, теперь он знал верность – и знал предательство, знал гордость чести и стыд долга, знал боль и знал отчаяние.       Теперь он знал, как пал – или был защищён – Бромьунаар.       Осколки памяти Рагота впивались в него изнутри.       - Ты же умер, - выдохнул Силгвир, отчаянно поднимая взгляд на драконьего жреца, - ты же умер, тогда, от этого... пустого холода...       В глазах атморца плеснулась и растворилась спустя мгновение горькая усмешка.       - Это был мой последний бой. И не был. Разве сейчас я выгляжу мёртвым для тебя, Довакиин? Теперь ты знаешь, кто был Dovah, кости которого ты упокоил. Знаешь, кто были те, что ходят здесь, не облаченные даже в плоть. Не было жертвы страшней той, что была принесена за Бромьунаар. Форелхост испил куда меньше смерти... но, быть может, куда больше отчаяния.       Силгвир крепко сжал левую ладонь в кулак. Мир всё ещё не соглашался жить с ним в одном времени, словно он по-прежнему был заперт в белом плену не-существования.       - И Морокеи... четыре тысячи лет...       Рагот медленно кивнул.       - Да. Четыре тысячи лет он хранил Бромьунаар – без права уснуть и забыться, как уснул я в священной колыбели Монастыря. Это участь, которую не должен был избрать служитель Джунала... но была истина в словах Вольсунг. Война ещё шла. Мы были нужны войне. Морокеи исполнил, что должен был.       - Четыре тысячи лет, - повторил Силгвир.       Рагот бесшумно и неторопливо направился в один из тускло освещенных коридоров, туда, где затихал шум подземных водопадов. Вокруг его посоха закружились мягкие огоньки, помогая каменным чашам-светильникам волшебным сиянием. Стрелок, опомнившись, последовал за ним.       Никогда не испробованная им горечь яда стыла на губах.       - Но ты тоже... я понял теперь, почему ты сказал Морокеи, что ты не выполнил свой долг. Он хотел, чтобы вы ушли и остались жить. Чтобы сохранили верных... драконам, - Силгвир догнал жреца, торопливо зашагал рядом. Рагот не смотрел на него.       - Ты правильно понял, Довакиин. Но Бромьунаар истощил меня, а после него было ещё много боёв. Тяжёлых боёв. В Форелхосте... даже до осады Скорма я едва верил, что нам удастся сохранить веру и истину, которую очернил Харальд. Но я должен был верить. Только этого не всегда бывает достаточно. Aal Ysmir maat Zey.       - И что ты будешь делать теперь? – тихо спросил Силгвир.       - Молиться, - совершенно непосредственно и спокойно сообщил атморец. – Бромьунаар был мне домом. Но за тысячи лет эхо моего Голоса здесь стихло, и сейчас пришло время его вернуть. Ты... я не знаю, имеешь ли ты право войти в священный храм. Останься в моих покоях и отдыхай, тебя ждёт долгая Беседа.       Выщербленный камень предательски выскользнул из-под сапога, и Силгвир беззвучно помянул дэйдра. Огромные лестницы Бромьунаара с высокими ступенями были настоящей пыткой. Надо было быть нордским строителем, чтобы сделать их настолько неудобными.       - В твоих покоях? Это за что эльфу такая честь? – попытался пошутить Силгвир, но скользнувший по нему презрительный взгляд Рагота ясно сообщил, что шутку драконий жрец если и почувствовал, то не оценил. Босмер примирительно поднял руки. – Хорошо, не злись... в покоях так в покоях. Я вот ещё хотел спросить... можно?       Рагот проворчал что-то неразборчивое, из чего Силгвир сделал вывод, что, наверное, можно.       - По поводу драконьего языка, - осторожно добавил стрелок, с любопытством приподняв уши. – Когда я видел осаду Бромьунара, я слышал ваши разговоры и всё понимал... но ведь это не тамриэлик?       - Dovahzul, - мрачно сказал атморец, останавливаясь у высокой двери с искусным барельефом. – Не радуйся, Довакиин. Ты понимал всё, потому что я понимал всё, но эти же Слова сейчас не скажут тебе ничего. Я не собираюсь отдавать тебе свою силу, чтобы ты преодолел собственное невежество.       Силгвир приуныл. Кончики его ушей печально опустились. Он очень надеялся, что воспоминания Рагота позволят ему хоть немножечко понимать драконий.       - Отвлекись от своей скорби, сможешь предаваться ей всё время молитв, - нетерпеливо позвал его Рагот. Силгвир осторожно переступил вслед за ним порог резной двери, прищурившись от мягко вспыхнувшего внутри света.       Однажды Силгвир побывал в покоях ярла в Драконьем Пределе – когда примчался к Балгруфу посреди ночи с требованием помочь в поимке дракона. Стража не посмела остановить тана-Драконорожденного, а Силгвир впервые увидел, как живут правители людей. И онемел: он прежде видел изукрашенные драгоценными камнями, золотом и барельефами величественные покои в забытых подземельях, но никогда не думал, что и живые люди живут так же, пьют только из серебряных кубков и спят на набитых пухом перинах. В Валенвуде никому и в голову бы ни пришло даже представить, что король, или Сильвенар, или Зеленая Леди жили бы столь отлично от своих подданных.       В покоях Рагота не было ни драгоценных камней, ни золота, ни серебряных кубков. Но каменные стены, облитые рыжиной пламени, были сплошь изрезаны барельефами, где – причудливыми узорами, где – искусно переданными картинами, где мелким драконьим письмом. Огромная лисья морда с лукавой полуулыбкой и пустыми глазницами глядела на хозяина и гостя со стены над ложем, на котором свободно уместились бы шесть Силгвиров или три Рагота. Искусник, вырезавший зверя, поистине был мастером своего дела: от пронзительного взгляда лисицы в хребет заползала ледяная змея.       Атморец осторожно дохнул на пустующую стойку для доспехов, сметая с неё пыль, и тут же оглушительно чихнул от взвившегося серого облака. Силгвир благоразумно отвернулся в другую сторону, спасаясь от пыли, и подошёл к добротному столу с истлевшими бумагами на нём. Блестящий металлический шарик, упавший со стола и закатившийся в пыльный угол, привлёк его внимание; босмер, наклонившись, осторожно дотронулся до него пальцем, чтобы через мгновение испуганно прижать уши и отскочить назад.       Призрачная фигура невысокого бородатого эльфа соткалась посреди комнаты и заговорила на языке, больше напоминавшем грохот камней в колодце, чем живую речь. Рагот оглянулся.       - Надо же, а я думал, я избавился от этой дряни, - изумился атморец, поднимая шарик. Призрачная фигура задрожала и погасла. Переведя взгляд на Силгвира, Рагот не сдержал смешка. – Это всего лишь давнее послание Мзнелфта, двемерского счетовода или кто он там был... этот козий сын просил руки моей дочери, мол, ради укрепления союза наших народов. Ну и моих земель. И, может быть, моей власти, знаний и Исмир знает чего ещё, сам Херма-Мора заблудится в намерениях этих медноголовых. Она сказала ему, что сперва сварит его сердце в меду и съест его на зимнем пиру, а потом уже пойдёт речь о руке. Ха! Славная была девка. Лучше многих моих сыновей.       - Дочь, - оторопело повторил Силгвир. Он с трудом представлял себе Рагота в образе правителя, но представить Рагота в образе отца оказалось ещё сложнее.       - Постоянно встревала в какие-то передряги, - довольно хмыкнул Рагот. – Как-то раз её взял в плен младший кимерский лорд. Тоже, верно, хотел её женой себе сделать, или наложницей, или как это у них называлось: надо мной посмеяться и власти потребовать. Сделал. Через месяц она ходила по кимерским землям с его головой на копье. Я подарил бы ей земли, какие бы только она захотела, но не сиделось ей на месте, отправилась на Йокуду, пути меча учиться. Исмир знает, где она, и, главное, когда... но о наших походах песни пять десятков лет спустя на пирах пели.       - Так у тебя, может, и жена была? – Силгвир всё ещё пытался мысленно совместить слова «Рагот» и «отец». Раньше он наивно думал, что повидал многое в жизни, и удивить его непросто, но чудеса Тамриэля не переставали себя проявлять.       - Была... две. Одна на Атморе, по молодости. Другая здесь, по глупости. Как подумаю, что, может, они в Зале Славы пируют и меня ждут, так и пожить ещё хочется, - задумчиво сказал Рагот. Перевёл взгляд на двемерскую поделку в своей руке и небрежно зашвырнул шарик в угол. Посерьезнев, атморец повернулся к Довакину. – Я знаю, у тебя много вопросов, Довакиин, и не о том, с какими девками я веселился. Мы ответим. У меня тоже есть вопросы к тебе, они будут и у Морокеи. Отдохни сейчас и вспомни заново путь, который ты прошёл: ты не умеешь отдавать Vahrukt, тебе придётся говорить его словами тамриэлика. Мои покои открыты для тебя. Здесь ты в безопасности – даже от Херма-Моры.       Тяжёлая дверь хлопнула, закрывшись за спиной драконьего жреца, и на резном дереве мягко вспыхнули и погасли несколько магических рун. Силгвир нервно стянул с огромной кровати истлевшие меховые покрывала и забрался на деревянный каркас: его, как ни странно, ничуть не коснулось время. Смотреть на изуродованные доски было больно, но даже от мёртвого дерева исходила неведомая сила, в чем-то схожая с той, что Силгвир почувствовал в роще Кин.       Запрокинув голову, босмер встретился с пустым взглядом лисицы на стене – и, вздрогнув, торопливо отвёл глаза.       Может быть, эти покои и были домом для Рагота, и сам Силгвир внутренне ощущал, что здесь его никто и ничто не тронет – но он был гостем здесь, нежеланным гостем, за которым пристально наблюдали, и от этого ему становилось не по себе.       Древние города не прощают преступлений так легко, как люди. Бромьунаар запомнил своих осквернителей, и он, Драконорожденный, был в их числе. И он, ничего не зная о жертве прошлого, бездумно убивал тех, кто когда-то отдал свою жизнь и своё посмертие, защищая мир, который считал правильным.       Раготу воистину было за что его ненавидеть – и не острые уши были в этом виноваты.       Силгвир мысленно пообещал себе сделать хоть что-нибудь действительно хорошее. Пока что все его попытки поступить верно в отношении древнего Скайрима приводили к тому, что он оказывался хуже любого разорителя гробниц. Вспомнив о Морокеи, Силгвир ощутил снова горьковато-солёный привкус на языке.       Четыре тысячи лет. И‘ффре, четыре тысячи лет службы – год за годом быть запертым в опустевшем городе и бессильно наблюдать, как земля забирает его, слышать, как один за другим стихают Голоса верных, и – в конце концов – погибнуть от рук глупого Драконорожденного, уже дождавшись возвращения драконов. Возвращения повелителей. Горький шёпот Морокеи, прощающегося с тысячи лет как мёртвым Тейвенааком, беззвучным эхом остывал в стенах Бромьунаара.       Кровь и пепел, только кровь и пепел.       Сны Бромьунара были тревожны, как зыбкая ночная трясина, и болотные тропы снова привели его в Апокриф – к бурлящему тёмно-зелёному морю с хрупкими, будто костяными, мостами. Но в этот раз дурман дэйдрической силы не коснулся его, и Силгвир шёл по дорогам величайшей из библиотек свободно и без страха.       Золотое сияние ждало его – у тех последних страниц, которые он не осмелился прочесть.       - Ты защищён, - говорит Мираак без капли удивления. – Дело служителя – хранить своего господина. Он живёт множество десятков лет, и столетия его жизни размыты Рассветом, так что он и сам ошибётся в подсчётах – но зачастую не сила, а хитрость продолжала его жизнь. Исмир в природной своей жестокости и вечной жажде не брезгует обманом, ведь ты знаешь и сам, чьё он отражение; жрецу же подобает следовать богу. Он выполнит свой долг и не поскупится заплатить любую цену. Спроси его: какому долгу он выбрал следовать теперь?

***

      - Hi fendaan Tinvaak.       Рагот раздражённо встряхнул головой.       - Grik vosod ni los vothkriistaal. Druv fend Zu‘u hon nokei vunne? Zu‘u laan sos.       Морокеи осуждающе поглядел на него.       - Nok uv vahzen, nust vust tinvaak zos. Laan, ruz krii.       Рагот зло рыкнул сквозь зубы, но продолжать спор не стал. Силгвир осторожно шагнул в светлую от волшебных светляков залу, где за пустым столом сидели жрецы, и неуверенно поздоровался. Рагот церемонно поднялся и слегка поклонился в ответ, Морокеи же обошёлся кратким приветствием на Довазуле. Жрец Джунала наконец выглядел подобающе служителю драконов, пусть его одеяние, отделанное драконьей чешуей, скорее напоминало не воинскую броню, но ритуальные одежды.       - У меня есть... немножко батата, - очень-очень неуверенно сказал Силгвир, когда тишина стала довольно напряженной. – Эльфийской картошки.       Рагот презрительно отвернулся от эльфийской картошки, но по крайней мере не стал плеваться от подобного еретического предложения – Силгвир начинал подозревать, что при Морокеи Меч Исмира по крайней мере старался сдерживаться. Сам Морокеи бататом не побрезговал. Неодобрительное молчание Рагота было холоднее льда, поэтому Силгвир предпочёл заняться делом: то есть, порыться в своём мешке и подсчитать остатки еды. В Айварстеде он не успел взять с собой ни крохи, а батат заканчивался, и одинокий печёный грязекраб, уже начавший сомнительно попахивать, не внушал ему больших надежд.       - Я бы хотел остаться в Бромьунааре на эту Беседу, поскольку я не знаю, что нам понадобится после – но ты зря позволил мне отведать живой пищи, - сообщил Морокеи, постепенно расправляясь с бататом. – Я вспомнил о прелестях мира за пределами Бромьунаара, и теперь уделять должное внимание Беседе будет сложней.       - Но у меня осталось только это, - виновато сказал Силгвир, вытаскивая за лапку грязекраба. Судя по пристальному взгляду Морокеи, подозрительного запаха он не почувствовал, а грязекраб явно в его глазах ценился больше батата.       Рагот раздражённо вздохнул.       - Рассказывай, Довакиин. Он ждал четыре тысячи лет и подождёт ещё день, медоварни не исчезнут с лица земли.       Силгвир растерянно воззрился на него. Рядом с двумя атморскими драконьими жрецами он чувствовал себя очень неуверенно. И довольно глупо. С Валоком было немножко проще.       - Что рассказывать?       - Всё, - твёрдо сказал Морокеи. – Всё, что считаешь важным в своей жизни – и до того, как ты стал воплощением Героя, тоже. А после рассказывай всё, не думая, кажется тебе это важным или нет.       Силгвир глубоко вздохнул, мысленно убеждая себя в том, что всё идёт совершенно правильно, и нет ничего особенно необычного в том, что он сидит в подземельях Лабиринтиана и рассказывает о своей жизни драконьим жрецам.       И начал говорить.       Он говорил долго, так долго, что его голос от усталости становился всё тише и тише, а вопросы, которые задавали ему жрецы, становились всё мудреней и непонятней, так что, когда Силгвир наконец добрался до похода в Форелхост с Нелотом и замолк, его облегчение нельзя было передать словами.       - Занятно, - после долгого молчания изрёк Морокеи. – Целестиал... Герой. И Рагот говорит, что из тебя нарочно пытались вылепить иную сущность... помнишь ли ты, что говорили тебе Языки во время ритуала?       Силгвир растерянно покачал головой.       - Они говорили на драконьем, а я на нём ничего не понимаю...       Морокеи нетерпеливо подался чуть ближе к нему.       - Нет, я не спрашиваю, понял ли ты. Я спрашиваю – помнишь ли ты. Ты запоминал десятки историй детей Возможно, а ритуал наречения – это не просто произнесенные слова. Они оставляют клеймо. Вспомни.       Силгвир честно попытался воссоздать в памяти странную речь Седобородых, когда четверо монахов Кричали на него с разных углов зала так, что весь Высокий Хротгар содрогался до основания, но Морокеи думал о нём слишком хорошо. Может быть, он бы смог запомнить понятные слова, но слова на драконьем к ним не относились.       - Naal suleyk do Kaan, naal suleyk do Shor, ahrk naal suleyk do Atmora meyz nu Ysmir, Dovahsebrom... – глухо проговорил Рагот. Он почти шептал, но Слова вырвались из оков Голоса, гудящим рокотом раскатились по залу Бромьунаара, заставив вздрогнуть стены города.       - Да! – воскликнул Силгвир, едва сдержав незримую волну силы, толкнувшую его прочь. Он не помнил и не понимал произнесенных жрецом Слов, но не мог ошибиться, как не мог ошибиться, натягивая тетиву. Правильность, неземная правильность услышанного огненным теплом прокатилась внутри – и её невозможно было подвергнуть сомнению.       Морокеи перевёл взгляд на Рагота.       - Значит, ты был прав, - спокойно произнес страж Бромьунаара. Рагот не ответил. – Судя по всему, Языки хотели добиться того, чтобы сущность Исмира вступила в конфликт с сущностью Алдуина, место которого должен занять Герой во имя баланса Оси, - Морокеи задумчиво потёр подбородок. – Но они несколько переоценили Исмира.       - Утихомирь свой Голос, - нахмурился Рагот. – Перерождение зависит не от Rah-Suleyk. Но его нужно направлять и поддерживать, чего не сделали Седобородые – побоявшись натворить дел или решив, что это не их дело, неважно. И метка Херма-Моры... впрочем, эльф говорит, что не заключал с ним сделки. Знание Крика Воли было оплачено, и только убийство Мираака, которое совершил не Драконорожденный...       - Я видел сегодня Мираака, - внезапно сказал Силгвир.       Золотой свет из видений Апокрифа вспыхнул огнем маяка – и погас в его памяти столь же неожиданно. Босмер неловко прижал уши, обнаружив, что оба жреца внимательно смотрят на него, ожидая продолжения.       - Он... мне приснился. И говорил сплошь намёками, ну, как вы сейчас, так что я... не то чтобы много понял. Но вроде бы он говорил о тебе, Рагот.       Меч Исмира, медленно выпрямившись, прямо встретил его взгляд.       - И что же Сказал обо мне предатель людей и драконов? – неторопливо проговорил Рагот. В голосе его пряталась оскалившаяся холодом сталь.       - Сказал спросить у тебя, какому долгу ты выбрал следовать теперь, - честно ответил стрелок. Глаза Рагота сверкнули непримиримым гневом, но Морокеи поднялся из-за стола раньше, чем он успел произнести хоть слово.       - Geblaan, Rahgot, - повелительно промолвил жрец Джунала. – Vahzah laan. Rok los ko Suleyk. Знаешь ли ты, что означают Слова, которые повторил Рагот, как повторили их Языки Глотки Мира вслед за Голосом, звучавшим на Заре?       Силгвир покачал головой. Рагот свирепо выдохнул сквозь зубы, но продолжил за Морокеи:       - Могуществом Кин, могуществом Шора и могуществом Атморы отныне ты – Исмир, Дракон Севера. Ты был наречен Исмиром, Довакиин.       Босмер осторожно покосился на Морокеи, но лицо того скрывало мысли и намерения не хуже ритуальной маски. Беззвучно вздохнув, Силгвир осмелился снова посмотреть на Рагота.       - И... что это значит?       - Что ты – воплощение Исмира, - тяжело сказал драконий жрец. – И мой вечный позор.       - Krosis, - скорбно подтвердил Морокеи. – Я думаю, всё уже стало понятным, Довакиин.       Силгвир отчаянно замотал головой. Собранные в хвост волосы укоризненно хлестнули его по плечам.       - Ничего не стало понятным! Какой Исмир? Рагот полночи объяснял мне, что я Герой и Целестиал, потом, что ещё за ось, о чём вообще вы говорили?!       - Рагот объяснит тебе, - Морокеи твёрдо поднял ладонь, останавливая другого жреца от пустого спора. – Rok los Ysmir, hi los Ok Zahkrii-Spaan. Hi los grolaan. Сейчас важнее другое. Сколько Башен ещё стоит на Арене?       - Снежная Глотка смолкла, - неохотно бросил Рагот. – Если то, что написано в книгах людей, правда, - то молчат и Красная Башня, и Бело-Золотая, и Хрустальная-как-Закон, и мы видели, что стало с Орихалковым Мечом. Зелёный-Сок, как всегда, верен себе и наполовину блуждает, Ходячая Медь гуляет по Эрам, прихватив с собой весь глубинный народ, незыблема лишь ADA-MANTIA. И, быть может, стоит считать Башней Талоса... или Исмира, как угодно тебе будет подменять истину её же расчленёнными останками. Хуже то, что Шор наконец победил Альд... цикл нарушен, Колесо сошло со своего пути, и это непременно сломает АКА, когда пройдёт лишний оборот. Taazokaan meyz Atmora. Герой – и оружие, и защита. Имеет значение лишь, кто стоит за ним.       - И Старая Мэри хочет раскрутить Колесо Белого Золота, как тогда, с Пелин-Ал-Эш, - задумчиво добавил Морокеи. – Похоже, что Алдуин пришёл как никогда вовремя... но кто-то успешно помешал ему. Стоило бы отрубить крылья Паартурнаксу и Кричать на него, пока он не Заговорит... пока мы не знаем, сколько игроков на Арене, каждый шаг может оказаться последним.       - Это снова Рассвет, - Рагот скривился, как от зубной боли. – Снова и снова один и тот же вопрос, снова и снова одна и та же война. ANU-PADHOME, AKA-LKHAN, ALD-SHOR.       - И мы можем сыграть за любую сторону, - отрешенно кивнул Морокеи. – Разбужен ли ото сна Вокун? Не ослеп ли ещё Хевнораак от мотыльковых танцев и полны ли прозрения ястребиные крики? Нам снова нужен Совет.       - Я отправил Валока за Вокуном, - буркнул Рагот. - Не только Совет. Я слышу, как дрожат крылья мотыльков от грома судьбоносных барабанов. Навстречу идёт война, чтобы встретить первых и последних, и нам понадобится каждый Голос.       - Vahzen, - помедлив, кивнул Морокеи. – Моё сердце полно радости от того, что Валок снова с нами. Ты вернул его ритуалом крови? Он всегда был противником подобного, хотя сотни славных воинов были бы счастливы отдать ему жизнь, и даже война не заставила его изменить своё Слово... я рад, что ты оказался умней.       - Цена была велика, - глухо ответил Рагот, вслед за другим жрецом поднимаясь из-за стола. – Я отправлюсь к Скулдафну, Морокеи.       - Я найду Вокуна. Мы будем бродить по Тамриэлю и Слушать, и, когда ты вернёшься с Накриин, у нас будут ответы, которых нет сейчас, и мы будем готовы Сказать. Постой, Рагот... твой подопечный всё ещё не знает священный язык, будучи наречён Исмиром. Дай ему знание Dovahzul... и научи отвечать, когда к нему обращаются, - с легким сомнением добавил Морокеи.       Ладонь Рагота плавно скользнула на рукоять меча. Лицо воина посуровело.       - Я уважаю твой Голос, ибо он мудр, Око Джунала, но это больше похоже на насмешку, чем на Слово мудреца. Между нами может лечь кровь.       - Довольно крови было среди драконьих жрецов, не время длить распри, - возразил Морокеи, с достоинством встречая его взгляд. – Я не насмехаюсь над тобой, Меч Исмира, и моё уважение ответно, но сейчас ты близок к ошибке из-за своего упрямства. Сколько божественных знаков не коснулось твоего взора, когда ты не хотел их замечать? Позабудь о том, эльф он, еретик или осквернитель: то прошлая его жизнь, в новой же жизни ты его слуга, так позаботься о том, чтобы стоять под знамёнами достойного.       Рагот раздражённо выдохнул ругательство, но ничего более не ответил. Жрец Джунала поклонился ему, прощаясь, и сияние его посоха вскоре затерялось в тёмном коридоре, уводящем в недра Бромьунара.       Силгвир осторожно подобрался поближе к оставшемуся атморцу.       - Только... не надо снова про позор, - безнадежно сказал Силгвир. Он не питал иллюзий, что мудрые и полезные советы Морокеи очень понравились Раготу. Но понимать в речах драконьих жрецов только отрывки на тамриэлике было действительным позором.       Рагот тихо, но довольно отчётливо сказал, где и в каком положении он видел Морокеи и его советы, после чего повернулся к босмеру.       - В иное время я попробовал бы пробиться к Скулдафну порталом, но, раз уж тебя нужно учить, - Рагот вложил в это слово всё презрение, на какое только способен человек, и Силгвир внутренне содрогнулся, - то мы пойдём от священной рощи. Может быть, хоть Мать Людей дарует мне терпение пережить этот поход. Я думаю, я ещё раз вознесу молитвы богам... а ты собери свои вещи, Довакиин, и будь готов.       Силгвир грустно посмотрел вслед уходящему к храму Бромьунара жрецу. Идея Морокеи ему казалась отличной, но почему его не мог учить тот же Валок, оставалось загадкой – за которую, вполне могло статься, ему придётся заплатить ушами.       Он как никогда отчаянно надеялся, что слова Урага о том, что он способный и старательный ученик, были правдой.