Время ереси

      Мелкие камешки зашелестели под сапогом, и Силгвир едва удержался на ногах, по наитию вцепившись в ремень появившегося рядом Рагота. Атморец удостоил его мрачным взглядом, но, увидев виновато прижатые уши босмера, удержался от того, чтобы его выругать.       - Истмарк, - вместо этого сказал Рагот. – Предгорья Велоти.       - Старый Холд, - тихо пробормотал Силгвир, выпрямившись.       Каменистые скалы лежали перед ними, уходя вниз к западу – и видны были вдалеке белые клубы пара, так обманчиво напоминающие туман, но способные сварить человека заживо. Пустынная земля камня и серных вод была впереди, где негде было укрыться от дождя и ветра, и только костры великанов, которых манило истмаркское тепло, притягивали взгляды странников.       - Холд Исграмора, - кивнул Рагот. – Я всегда спрашивал его, не тянет ли его к лесам или снегам... он говорил, что леса слишком напоминают ему о доме, а снега – об оставленном доме. Kulle do Atmora... ветер моих владений приносил вьюги к Дворцу Королей, и Исграмору всегда хотелось крови в такие дни, как и мне самому.       - Тогда твои владения лежали... у Винтерхолда?       Драконий жрец снова кивнул. Усмехнулся, глядя вдаль.       - Мы с Вокуном стерегли дорогу на Атмору: она была опасной, и бури искажений свободно ходили по Морю Призраков, как и корабли тех, кто не желал нам добра. Конарик хотел, чтобы я держал южные границы, но я завоевал земли Зимнего Холда и не ушёл с них, когда он попросил, и Конарик не был столь жесток, чтобы приказать. Слишком тянуло меня домой, и слишком чарующими были вьюги... а, но разве когда-то это мешало мне ходить с войском по всем землям Taazokaan и раз за разом приносить Голосу Алдуина головы поверженных врагов?       Рагот осторожно зашагал вперёд по едва угадываемой среди камней тропе, уводящей вниз, прочь от велотийских гор и полуразрушенного временем и непогодой дорожного святилища, на чьей ветхой крыше до сих пор бдительно глядели на Истмарк резные драконы. Силгвир, плотней запахнувшись в плащ, последовал за ним.       - Ты правил там? Там ведь не было даже Коллегии тогда...       Взгляд Рагота был красноречивей его молчания. Силгвир задумался. И виновато отвёл глаза, бездумно уставившись на тропу.       В Зимнем Холде стоял Саартал. Первый нордский город, построенный пришедшими с Атморы.       - Слушай, - неловко начал Силгвир, неуклюже пытаясь обойти тему Саартала, эльфов и Ночи Слёз, - неподалёку отсюда должно быть поселение... у рощи Кин. Хорошо бы там запастись едой на тот случай, если мне не будет везти с охотой.       - Хорошо, - спокойно отозвался Рагот, - роща Кин недалеко. Под шелестом её священных крон был похоронен Салокнир, один из Dovahhe, что в полной мере Знал Midun.       Силгвир тяжело вздохнул.       - Не говори ничего, Довакиин, - так же спокойно предупредил его Рагот.       Стрелок решил последовать мудрому предостережению и смолчал, не сказав ни слова о том, как погиб едва воскресший Салокнир от его стрел и меча Дельфины. Он вполне справедливо подозревал, что драконьего жреца такие известия не обрадуют.       - Ты обещал ответить на мои вопросы, - тихонько напомнил босмер.       - Так задавай их, - хмыкнул атморец.       Силгвир в затруднении помолчал, подыскивая слова. Вопросов было более чем достаточно, он тонул в почти абсолютном неведении, но собрать это всё воедино и спросить именно о том, что было нужно, оказалось неимоверно сложно.       Рагот не торопил его и размеренно шёл вперёд; Силгвир, задумавшись, едва не уткнулся носом ему в спину, когда тот неожиданно замедлил шаг.       - Магнар скоро пойдёт к горизонту, - сообщил Рагот, возобновляя путь. – Я могу идти и ночью, и днём, но если ты вдруг упадёшь без сил, маленький эльф, я не стану тебя тащить.       - Не надо идти ночью, - торопливо помотал головой Силгвир. Он легко переносил дневные переходы, но эти дневные переходы в его представлении должны были радовать путника привалами со свежей дичью и крепким ночным сном.       - Можем переночевать у великанов, - лениво предложил Рагот.       - Не надо ночевать у великанов, - с опаской сказал Силгвир. Атморец только засмеялся.       - Ты боишься их, потому что ты такой маленький, Довакиин? Великанам нет дела до нас, пока мы не лезем в их дела, и я не раз спал у их костров и завтракал их пищей.       - Я боюсь их, потому что я видел, как один великан пнул нордского охотника, и тот улетел, - резонно возразил Силгвир. Рагот весело хохотнул.       - Да, в моё время тоже была такая забава. Если успеть замедлить падение, можно не расшибиться в лепешку... но голова после этого трещит, будто по ней лупили три великана разом.       Силгвир мысленно вознес хвалу И‘ффре за то, что у народа лесных эльфов не было подобных забав. И, кажется, он начинал понимать, откуда у нордов берутся определенные странности. Если часто злоупотреблять таким весельем, можно по меньшей мере крепко повредить рассудок.       - Давай просто не будем подходить к великанам, - без особой надежды попросил стрелок. – И я придумал вопросы. Давай ты начнешь с самого начала, с того, о какой это битве Шора и Альд вы постоянно говорите, как это связано со мной, почему Шор неожиданно победил и почему он не должен был побеждать, почему я вдруг Исмир, и что это значит вообще... и о каких бело-золотых колесах речь.       Рагот посмотрел на него как на дурака.       - Что тут вообще объяснять? – изрек он таким тоном, как будто все премудрости мироздания в глазах драконьих жрецов были столь очевидным явлением, что его мог понять даже лесоруб. – Ты что, настолько глуп, что не знаешь даже о битве Шора и Альд?       - Я знаю о битве Шора и Альд, - обиженно сказал Силгвир. – Это старая легенда, которая гласит... гласит... ну, я ее прочел, конечно... в библиотеке Коллегии была такая книга... но я почти ничего не понял. Альд – это эльфы? Почему тогда там боги? Или это легенда о сражении нордских богов с эльфийскими богами? И почему Шор – свой собственный сын? И за что они вообще сражались?       - Если бы в твой череп нагадил горный козел, там и то стало бы больше ума, - безжалостно припечатал его Рагот. В голосе Меча Исмира сквозила безнадежность.       На всякий случай Силгвир не стал спорить. Рагот явно был не в самом уравновешенном состоянии духа. Помолчав минуту, драконий жрец тяжело вздохнул.       - Если ты читал глазами, ты помнишь, что Альд говорит о Шоре: «о том, что внизу, он говорит, этим он сбит с толку, ибо под нами только пролог, и под этим безмолвием только лишь писарь, что не написал ещё ничего. Шор, как всегда, забывает про то, что вверху, и обрекает себя и любого, кто поверит ему, на этот круг». Обратное говорит Шор об Альд: «о том, что вверху, он говорит, этим Альд сбит с толку, ибо над нами только завершение, и над этим безмолвием лишь только писарь, что не написал ещё ничего. Альд, как всегда, забывает про землю под ним и обрекает любого, кто поверит ему, на этот круг». Это Предрассветное время, и время Рассвета, и каждое мгновение, которого коснулись его лучи, и каждое мгновение бесконечности новых дней. Потому что в каждой кальпе Шор выплевывает своё Сердце, чтобы создать землю внизу – и в каждой кальпе Альд отвергает её как бессмыслицу в жажде достигнуть прежнего состояния стазиса вверху. Земля внизу – это Мундус, маленький эльф, поскольку Шор всегда сражался за Мундус, и смерть, что ходит здесь, и жизнь, что ходит здесь. А то, что вверху – это Стремление, чистое Стремление, свободное от Воплощений, ибо такими были боги до того, что называют великим обманом, или великим боем, или великой глупостью. До сотворения Мундуса.       - То есть, Альд – это... эйдра?       - Альд! Разве может быть что-то яснее! Альдмери, Старая Мэри, и Альдуин, как называли Спящего Обжору люди, когда их языки были чуточку гибче, - раздраженно бросил Рагот. – Альдуин, сын Ака, отражение Ака, аспект Ака, производная от абсолютного стазиса ANU в точке, обозначенной условиями окончания цикла Мундуса...       - Я понял, - жалобно взмолился Силгвир. – А почему главный бог вашего пантеона воюет с другим главным богом вашего пантеона?       - Потому что так было всегда, - отрезал Рагот. – Потому что один создаёт, чтобы другой мог разрушить, и один разрушает, чтобы другой мог создать. В каждой кальпе происходит эта битва, и каждый раз Шор проигрывает, чтобы продолжить круг. И каждый раз у него есть возможность победить. Сражения на Арене бесконечно отражают эту войну; разве ты не заметил? Эльфы, что более всего стремятся возвыситься до состояния изначальных духов. Люди, что более всего хотят длить смертную жизнь и наслаждаться ее искушениями. Сколько таких войн было в одном только Тамриэле? Сколько их было до того? Я лишусь Голоса прежде, чем досчитаю.       - Хорошо, - осторожно сказал Силгвир, перешагивая корни ползучей лозы, обвившей пыльные камни. – И моя битва с Алдуином – Альдуином – это тоже отражение этой войны?       - Не совсем, - помедлив, откликнулся драконий жрец. Хмыкнул – почти неуверенно. – Это и есть – изначальная война. Ты был наречен Исмиром. Ты был Исмиром. Ты прошёл в Залы Шора. Ты сразился с Алдуином на своём поле, но ты должен был проиграть. Потому что никогда прежде Шор не одерживал победы.       - Но я не Исмир, - слабо запротестовал Силгвир, - и тем более не Шор! Ну какой из меня бог?!       Судя по взгляду Рагота, ему очень хотелось ответить честно, но уважение к богу-покровителю оказалось сильнее.       - Не спорь, - без особой радости посоветовал жрец. – Порой имена значат больше, чем пророчества. Седобородые нарекли тебя Исмиром для того, чтобы Шор снова встал против Альд, и ты победил – потому что ты Герой, возможно. Это разомкнуло круг, кальпа не завершилась в должный срок – и это значит, что Дракон-Ака недолго будет оставаться в порядке. Грядёт Рассвет. Что касается тебя, то ты, Герой, сейчас можешь стать как Исмиром, так и Алдуином. Обжора был по одну сторону Оси, и ты уравновешивал его по другую; теперь кто-то должен занять его место. Подобной силой обладает только Герой. Или идущий одним из Восьми Путей. Но имена не теряют своей силы просто так, и я не знаю пока, кем ты станешь.       - Но ты рассказывал мне про Атмору, - пробормотал Силгвир. – Значит, я должен стать Алдуином.       - Возможно. Или нет, - неохотно качнул головой Рагот. – Я не знаю. Пока – не знаю.       Босмер только вздохнул. Безумные речи про богов и их воплощения уже казались ему почти нормальными.       - А что про белые и золотые колеса?       - Ты знаешь, что такое Колесо?       Силгвир неловко промолчал. Рагот безмолвно поднял глаза к небу, видимо, прося богов о терпении.       - Это Аурбис.       Силгвир заморгал.       - Аурбис – не колесо, - как можно уверенней сообщил он.       Рагот не обратил на его слова внимания.       - Мундус – его Ось. Восемь богов – Спицы. Шестнадцать пустот между Спицами – области Забвения. За границами Колеса – ANU и PADHOME во всём их ужасающем абсолюте, и я не знаю иных Слов, способных описать это. Колесо – это строение мира, не больше и, к моей скорби, не меньше. И оно обладает силой... большей, чем сила богов. Я не буду рассказывать тебе много – ты не поймешь Слов.       - Но при чём тут Башня Белого Золота? – недоуменно спросил стрелок. Драконий жрец задумчиво поднял голову, отслеживая взглядом уже уходящее за облака у самой земли краснеющее солнце.       - Это оружие, оставшееся от которого уже по счёту отражения первой войны. Айлейды выстроили её. Старая Мэри. Альд. Весь этот город – копия Колеса... с Башней-Осью в центре. Копии порой бывают опасней оригиналов, маленький эльф, Голоса Исмира и Шора грызутся друг с другом с самого Рассвета, споря, кто из них копия, а кто оригинал, ибо теперь они равны по силе и различны лишь аспектами, - Рагот устало вздохнул. – Что ещё делать в Рассвет, как не вести войны за бессмыслицу, которая равно правдива для обеих сторон и теряет всякое значение, когда Дракон свободен...       Силгвир понял, что необходимо срочно вмешаться, пока воспоминания атморца не увели его в и вовсе непонятные дебри.       - То есть, Имперский город опасен, потому что он повторяет... э... мифическое строение мира?       Рагот посмотрел на него с крошечной толикой одобрения.       - Ты не так беспросветно глуп, как стараешься казаться, эльф, - прохладно похвалил его жрец. Уши Силгвира непроизвольно приподнялись в слабой надежде. – Разумеется, мало построить город, который похож на колесо. Но Белое Золото – одна из Башен Мундуса и вместилище Древних Свитков, магия этого места едва ли не мощнее силы Красной Горы в те дни, когда она ещё вздрагивала от биения Сердца... мне неведомо, какие тайны сохранили в ней айлейды. Я знаю только, что Исмир спустился на землю под знамёна Ал-Эш, чтобы не позволить им завершить задуманное. Хотели ли они достичь Башни? Хотели ли разрушить её? Перекроить подлинное Колесо по своим меркам, сковав его цепями одного-из-восьми Путей с Колесом Белого Золота?.. Что бы это ни было, это означает крах для всего рода людей – в лучшем случае, для всего мира – в худшем. Вечное voalunahkos... на тамриэлике это было бы... никогда-не-существование?       - Это... плохо, - растерянно сказал Силгвир. – И, чтобы остановить их, я должен стать Исмиром? Меня нарекли Исмиром, чтобы не позволить Альд сделать это? Но тогда кальпа... и весь Тамриэль...       - Ты начинаешь понимать, - осклабился Рагот. – Поэтому мы собираем Совет Бромьунаара. Даже Морокеи, Светоносное Око Джунала, не вынесет вердикт и не рискнёт определить решение без общего мнения Совета. И если быть войне – а война уже на пороге, я слышу ее барабаны в своём сердце – нам нужен будет каждый Голос. Что до тебя, то ты должен быть готов стать Исмиром, ты должен быть готов стать Альд. Я научу тебя.       От мрачного тона обещания кончики ушей босмера вновь испуганно приопустились. Недавний энтузиазм уже виделся Силгвиру жестокой ошибкой.       - Гляди, источник! – неожиданно радостно воскликнул Рагот, ускоряя шаг. Чтобы успеть за ним теперь, стрелку пришлось броситься следом трусцой.       Источник и впрямь ждал впереди – над огромной лужей поднимался пар с едким серным запахом. Вода здесь была теплой, совсем не как в ледяных скайримских реках, и Силгвир, не раздумывая, присел на корточки и опустил руки в воду, блаженно зажмурившись.       Всё-таки на востоке Истмарка дули невыносимо холодные ветра.       Он успел услышать за спиной короткое Fus, прежде чем плюхнуться носом в воду. Вскочив и возмущенно отфыркавшись, Силгвир безумно пожалел, что не знает Крика, которым можно было бы запихнуть в вонючий источник хохочущего атморца.       - Прости, Довакиин, - отсмеявшись, сказал Рагот. – У нас была ещё одна веселая забава... когда двое спорили о чем-то не столь важном, чтобы решать дело кровью, проигравший спор должен был прыгнуть со скалы в Море Призраков или провести Ночь Мары с дочерью снежного великана.       - Я надеюсь, ты тоже проигрывал пари, - буркнул Силгвир, выбираясь из источника. Холодный ветер, немедленно впившийся в промокшую одежду, заставил его засомневаться, стоило ли вообще вылезать из лужи: там, по крайней мере, было тепло.       Рагот без капли обиды фыркнул, очерчивая пяткой посоха круг на земле.       - Я проигрывал не раз, но Море Призраков выглядело куда привлекательней... хотя любопытство порой заставляло и меня совершать безумства...       - Не продолжай, - взмолился Силгвир, нервно прохаживаясь вокруг и безуспешно пытаясь согреться. Холодная дрожь уже поползла внутри, заставляя мысленно проклинать скайримские горы и ветра. – Лучше костёр разведи, а то я сейчас замерзну, и вместо Исмира вы получите грустного обледенелого босмера.       - Который так и не выучил не то что Dovahzul, но даже неспособен согреться простейшим Криком, зная Слово Тепла, - ворчливо пробурчал Рагот, опускаясь на колени перед очерченным кругом. – Dremsil Luv-Kiim, Zu‘u laan fah Su‘umiil daar ni kiin ko grah, nuz ko fraad. Dein kulliil nol iizus sumah do Monahven, ahrk yoliil fen nos hokoron nau zahkriiseun.       Закончив краткую молитву, драконий жрец бережно дохнул на землю, замкнутую в круге, и колдовской огонь взвился ввысь без хвороста и поленьев, горячо дыша на путников настоящим жаром. Силгвир тут же уселся поближе к костру, не скрывая восторга.       - Спасибо, - чистосердечно поблагодарил стрелок. В том, что он вымок до нитки, конечно, была несомненная вина Рагота, но с него сталось бы посмеяться и заставить Силгвира в одиночку собирать хворост и иссохшие корни ползучей лозы для костра. Босмер был искренне рад тому, что атморец стал относиться к нему немножечко лучше, и не собирался намеренно этому мешать.       - Такие костры мы жгли на Атморе, когда там остались только снега, - помолчав, сказал драконий жрец без улыбки. Пламя роняло танцующие тени на его лицо. – Когда нечем было кормить настоящий огонь, а охотники уходили в поисках зверей всё дальше, и тогда, когда обычное пламя уже не могло гореть на нашей земле. У моих костров грелись многие, и многих их жар защитил от объятий ледяного безмолвия. Пусть теперь он защищает тебя, mal Ysmir.       Силгвир затих.       В голосе жреца ему чудился отголосок иного мира – угасшего, как свеча на ветру. Те легенды об Атморе, что сохранились в библиотеке Коллегии, рассказывали то о диких землях, плодородных долинах и полных дичи лесах, то о заснеженной пустыне с навсегда вмерзшими в лёд древними воителями. Рассвет мог сотворить с Атморой что угодно – Силгвир вполне мог предположить, что были две Атморы одновременно.       - Расскажи мне о ней, - помедлив, попросил стрелок. – Об Атморе.       Отрешенный взгляд Рагота, устремленный в сторону окровавленного закатом горизонта, не обратился к нему.       - Ru zeim Tiid-Okaaz, prolg naarre do nii. Voblaan grahhe, voblaan zindkip. Suliiv ko Tiidnul, honah hiliil oblaan. Всё это – Атмора. Я не смогу рассказать о ней, и лучшие из скальдов могут лишь выхватывать осколки памяти о моем доме. Пой хвалу своему миру, дитя Возможно, и не вспоминай о том, что был до него другой. Так должно быть.       - Но это как-то неправильно, - неловко сказал Силгвир.       Было как-то совершенно неправильно всё это – что был другой мир, был и исчез, не исчез даже, а застыл, затерялся в белой пустоте, оставив своих детей на чужой и чуждой земле. Даже мысль об этом резала, словно кинжально-острый скол ледяного пласта.       Он не хотел представлять, каково быть одним из них – ушедших, чтобы выжить. И поющих – вечно поющих – о том, чего никогда не вернуть, и чему никогда не упокоиться в забвении золотых колец Дракона.       - Ты ведь здесь так и не нашёл дома, да, - тихо добавил стрелок.       Рагот посмотрел на него, но в светлых глазах нельзя было различить ничего.       - Я шёл за драконами, маленький Исмир. Таков мой долг. Берега Taazokaan не чужды мне, и пусть я не смог полюбить их так, как любил земли Атморы, это не имело значения, пока здесь были драконы.       - А... почему? – несмело спросил Силгвир. Хоть он и опасался того, что атморец разозлится на глупый вопрос и вовсе перестанет рассказывать, но не спросить не мог.       Но Рагот только рассмеялся.       - Я драконий жрец. Это... особенно, маленький Исмир. Совсем не так, как у обычных людей. Я взял себе право на вечную жизнь, но для людей она значит вечную службу, и в том великое благословение. Я точно знаю своё предназначение, и Suleyk, что так стремится быть воплощенной тобой, во мне полна, и я полон ею. Когда-то, когда я был ещё молод и только стал драконьим жрецом, едва научившись Голосу, я ушёл за драконом – странствовать. У меня ещё не было ни земель, ни слуг, которых я должен был бы защищать. Не знаю, сколько длился наш путь: нас слепили лучи Рассвета, и Время плясало, изгибаясь аномалиями, как штормовое море – волнами. Я был бесконечно счастлив в те дни.       Магический жар костра согревал лучше, чем обычное пламя, пропитывал теплом плоть и светом – воздух. Этот огонь дышал иной жизнью, нежели тот, что питается сухой древесиной: он казался почти неземным в своей скрытой от глаз несведущего силе.       Может быть, такой огонь оказался бы не по зубам даже ледяному безмолвию...       Память – самый коварный предатель. Улыбчивые глаза Прядильщика из далекого детства в родных джунглях оказались ножом в спину; Силгвир зажмурился на мгновение, прогоняя вспыхнувший в мыслях образ. Нет, полубезумный драконий жрец – не Прядильщик, рассказывающий чарующие истории, которых никогда не было, а может, были, а может, и то и другое одновременно...       ...как Атмора.       Как Рассвет.       О котором, быть может, уже никто другой не скажет правдивого слова.       - А драконьи жрецы... как вы служите одновременно богам и драконам? – сдержаться было не в его силах. Лесные эльфы охочи до историй, как норды до мёда.       Рагот недовольно поморщился. Наклонился вперёд; провёл рукой по игриво плеснувшемуся навстречу огненному гребню костра, позволил пламени протанцевать по пальцам и скользнуть обратно в волшебный сгусток жара.       - Драконы редко спорят с богами. Они признают Suleyk, а Rah-Suleyk нет равных, - помолчав, произнес жрец. – Каждый смертный служит драконам, и только глупец оспаривает их право на власть. Sonaaksedov лишь сильнейшие, кому позволено быть Голосами людей для драконов – и Голосами драконов для людей. Мы храним мир. Нет, мы... Ro.       Ro. Это Слово было для Силгвира знакомым; одно из слов первого Крика, что он выучил. На ощупь оно было колеблющимся, но незыблемым; гибким, но неизменчивым. Босмер непонимающе дернул ушами: он не понимал, что хочет сказать им драконий жрец.       - Ro, - неохотно повторил Рагот. – «Баланс». Глупый тамриэлик. Ro – это и мир, и война, Ro – это всегда то, что смотрит лишь на Сейчас... мы удерживаем Ro. Без драконьих жрецов драконы истребили бы людей. Или наоборот. Теперь Ro сломался, и больше некому исправить его.       - Это... это как Прядильщики, - пробормотал Силгвир. Баланс между Зеленью и народом босмеров был знаком ему с рождения, и с рождения он чувствовал тонкую неосязаемую грань, что не мог понять ни один чужеземец.       Чувствовал ли так же Рагот грань между людьми и драконами?..       - И каждый из жрецов есть аватара своего бога, - продолжил атморец. – Только тот, кто доказал Suleykii против Suleyk каждого из восьми Голосов Бромьунаара, достоин чести стать Голосом Алдуина. Meyz Konahrik.       - А что значит «доказал Suleykii»? – Силгвир завороженно приопустил кончики ушей. – Победил?       - Да, победил каждого из верховных жрецов, - лениво подтвердил Рагот. – На моём веку было два Конарика. С первым мне не довелось сразиться, и я не пожелал бросить ему вызов, а второй... хах. Второй подарил мне одну из самых славных битв, что я видел; вечная хвала ему, и пусть будет его мёд в Совнгарде слаще поцелуя Дибеллы. После его ухода в Дом Шора так и не нашлось достойного воина, что смог бы занять его место.       - А... Исмир? Ты видел настоящего Исмира? – ссутулившийся босмер, не отрываясь, зачарованно смотрел на него.       - Настоящего Исмира? – Рагот усмехнулся. Ладонь его скользнула на рукоять меча, бережно и ласково погладив льдистый металл. Лезвие бесшумно выскользнуло из ножен, блеснуло заплясавшими на клинке искрами волшебного костра. – Я не сосчитал бы жизни, которые оборвал этот меч, Довакиин, и не сосчитал бы жизни, которые он сохранил. Я видел настоящего Исмира: однажды он шёл под знамёнами Пяти Сотен. Я видел Исмира, Голос которого прозвенит у Горы предателей. Я видел Исмира, грудь которого распахнется, и из неё будет бить свет, красный, как сердце бога. Я видел Исмира, вступающего на вечную стражу Арены с двумя хускарлами. О чём ты хочешь услышать? О том, как он сражался и умирал за своих людей, или о том, как сражался и умирал за него я?       Силгвир растерянно вздрогнул, когда его горла почти коснулся – дохнул бессмертным морозом на кожу – острый холод острия. Но холод замер, как замер ледяной статуей Рагот, не позволив лезвию сдвинуться ни на волос.       И меч, что мог бы сразить лучшего воина Скайрима, лёг на ладони своего хозяина даром верности.       - Этот клинок служит тебе, маленький Исмир, - глухо и медленно проговорил атморец, не поднимая взгляда от бесстрастно сверкающей стали. – Моя жизнь принадлежит тебе ko pah-Tiid. Rahgot Sonaaksedov, Zahkrii-Spaan do Hin, lost Tinvaak.       Воздух почему-то коснулся гортани сухой болью.       Силгвир решительно замотал головой.       - Нет. Нет, это... это всё неправильно, - он подался вперед, отчаянно ловя взгляд поднявшего голову Рагота, - и нечестно. Я не Исмир... меня ведь даже нарекли не драконьи жрецы, а Седобородые, которых ты сам убил за предательство и ересь! Откуда ты можешь знать, что Исмир действительно во мне воплотится?       - Идущие избранным тобой Путем всегда идут по обманчивым снегам сомнений, - спокойно произнес Рагот, не шелохнувшись. – Zu'u Sonaaksedov. Zu'u Sonaakseysmir. Морокеи прав. Я был слеп от безумия унижений и упрямства. В том моя вина, и я заплачу за нее собственной кровью, если ты пожелаешь.       Меч извернулся в руках Рагота, лёг остриём к сердцу, замер острой кромкой в сильных ладонях. Силгвир смотрел на рукоять, пустующую для его руки, и не осмеливался поднять взгляд.       - Забери мою жизнь, если не хочешь моей службы, - тихо, но ясно проговорил Рагот. – Если я недостоин служения. Если я... достоин Совнгарда. Никто другой не благословил меня смертью.       Ладонь, слишком маленькая для того, чтобы держать атморский меч, обхватила рукоять, и Силгвир не чувствовал ни холода стали, ни дрожи пальцев, словно не его рука протянулась к чужому клинку. Он чувствовал тяжесть меча – и чувствовал бессмертную ярость, туго бьющуюся в груди, у которой замерло острие лезвия.       Он был вправе забрать вечную жизнь – пусть когда-то десятки умирали с хвалой на губах, чтобы длить её.       Он был вправе покарать за отчаяние – ибо когда-то тот, кто поклялся в вечной верности, сдался и потерпел поражение.       Он был вправе наградить за верность – ибо когда-то тот, кто умирал за него, не решился ступить в священный Зал Славы без благословения на то.       Блеклые глаза драконьего жреца остались прозрачно-пусты, когда пламя магического костра яростно взвилось, отступая от холодного лезвия упавшего на землю клинка. Силгвир испуганно отдернулся прочь, в ужасе прижав уши; что бы ни пробудилось в нём на мгновение, оно было столь же древним, как Апокриф Хермеуса Моры, но, быть может, куда губительней и страшней.       И оно, пробудившись, хладнокровно взвесило предложенную жертву – и отказало.       - Ты чего, - спутанно забормотал Силгвир, до боли в костяшках сцепляя вмиг ставшие мокрыми руки в замок, - ты... зачем?!       Рагот, неподвижный, словно скала из вековечного льда, лишь устало полуприкрыл глаза.       - Время неверно. Ты ещё не Исмир, маленький эльф. Но Исмир придёт в этот мир снова, и ты будешь его вместилищем.       - Не хочу я быть ничьим вместилищем! – зло крикнул Силгвир, резко поднявшись. Холодный истмаркский ветер наотмашь хлестнул по лицу, по мокрой одежде, выдирая из неё остатки колдовского тепла. – Не хочу быть ни Героем, ни Исмиром, ни Алдуином, ни кем там ещё! Мне не нужно твоих клятв и твоих жертв! Сам разбирайся со своими драконами и своим культом, раз уж воскрес!       Рагот осторожно подобрал меч, позволив огню вновь успокоенно подняться вверх. Провёл ладонью по лезвию, счищая приставшие крупинки сухой земли.       - Я не убью тебя за твои слова, - очень тихо сказал он, - ибо твой страх и твоё невежество говорят за тебя. Zu'u fent aak hi ko Boven. Zu'u fent aak hi ko Vensethu'um. Таково моё Слово. Но если ты ещё раз уронишь моё оружие во время священного ритуала, я укорочу тебе уши, будь ты хоть тысячу раз Исмир.       - Да с чего вы вообще взяли, что я Исмир?! – отчаянно воскликнул Силгвир. Он бы отступил подальше просто из осторожности, но ледяной вечерний ветер с восточных гор, пронизывающий до костей, заставлял его жаться поближе к костру. – Ну, так сказали Седобородые. И что? От того, что они сказали несколько слов на Довазуле, я стал воплощением бога? Ну, может, битва с Алдуином и правда повторяет легенду о Шоре и Альд, но ведь я ни разу не проявил себя как Исмир! Я не сражался ни за Скайрим, ни за сынов Севера, ни за что там положено сражаться Исмиру...       Рагот неторопливо вложил меч в ножны и лениво потянулся.       - Я вижу теперь знаки, что должен был увидеть сразу же. Разве не любопытно, Довакиин: почему ты пробудил первым именно меня? Почему тебе я принёс клятву верности, хоть должен был бы вырвать тебе сердце перед собственной гибелью? Почему – и что ты увидел в святилище Форелхоста? Наконец, почему тогда, когда я просил Исмира о помощи, ты привёл меня к священной маске, что я считал утерянной навсегда? Истинный ответ на эти вопросы один.       - Но... – Силгвир открыл было рот, но бессильно умолк, не найдя, что возразить.       Он не знал, что привело его в Форелхост. Он искал кого-то, кто также был бы последним, как Последний Драконорожденный; он искал того из Драконьего культа, чьи знания были бы полней – но была ли то единственная и настоящая причина его выбора?       Силгвир не знал.       Он больше не был уверен.       Потому что он помнил, как горели жаждой смерти глаза Рагота, когда тот, едва вернувшись с порога Совнгарда, готов был убить его перед взглядом Одавинга. И помнил, как завороженно замер, почти задыхаясь молчанием неизведанного, в святилище Монастыря перед статуей Исмира – и помнил, как смотрел на безучастный каменный образ бога в Вайтране, стоя в пьянящем цвету Златолиста.       - Ну, - буднично сказал Рагот, откладывая в сторону снятые с пояса ножны и магический посох, - я понятия не имею, как учить тебя Языку. Но помню, как сам учился Голосу. Истмаркский ветер холоден и хитер, Довакиин, а твоя одежда высохнет нескоро... ночью тебе будет непросто.       Силгвир настороженно приподнял кончики ушей и выпрямился, но жрец опередил его:       - Особенно без моего костра.       Волшебное пламя вспыхнуло ярче и погасло, растаяв искрами в вечерней сгущающейся темноте. Силгвир бестолково заморгал, толком не понимая, что происходит. Рагот, как ни в чем ни бывало, улегся на землю, завернувшись в плащ.       - Это не Глотка Мира и не Форелхост, так что умереть от холода не должен даже ты, - заботливо предупредил его атморец. – "Faad" на тамриэлике означает "тепло". Может быть, когда-нибудь у тебя получится. Но даже если нет, не вздумай меня будить, а не то будешь дожидаться рассвета в глыбе льда.       Время вздрогнуло, десинхронизируя потоки мгновений, и Силгвир остался молча смотреть в пустоту. Он понятия не имел, какую атморскую уловку использовал Рагот, чтобы избежать возможности нежелательного пробуждения, да и выяснять не слишком хотел.       Драконорожденный, Целестиал и Исмир стоял в мокрых штанах посреди пустых предгорий и чувствовал себя откровенно глупо.       - Faad, - безнадежно сказал Силгвир и плотнее запахнул плащ.       Похоже было, что по милости Рагота ему всё-таки придётся ползать в темноте по Истмарку и собирать хворост с ползучей лозой на новый костёр.