Время ереси

      Человек перед ним похож на бога, сошедшего на землю смертных.       Если закрыть глаза, спасаясь от беспощадно выжигающего зрачки света, нельзя ощутить ничего – ни пространственных брешей, ни сдвоенных временных потоков, ни даже магии кроме той, что течет в его броне и оружии. Приходить к властителю мира так – всё равно что шагнуть обнаженным на кромку солнца.       Сквозь божественное дыхание, бессмертный пламень едва можно различить его лицо, но оно не скрыто маской, и потому его легко узнать.       - Здравствуй, Валок, - говорит Мираак, не двигаясь с места.       - Здравствуй, - отвечает ему палач Бромьунаара, и дуновением весеннего ветра звучит его Голос – так тихо, так унизительно тихо; насмешка ли Совета – прислать за ним убийцу, поправшего законы силы и накормленного впрок чужим могуществом?       Мираак видит – он едва сдерживает его в себе, став невольным сосудом божественной воли. Он лучится небесным огнем Восьми, и, быть может, священное число Человека защищает его от гибельной власти этого пламени.       - Я... – Валок пытается Перекричать Голоса, что несет в себе, и задыхается ими. Заканчивает сипло, едва слышно: – Я пришел тебя убить.       Мираак пытается различить, что же за силу даровали ему Голоса Бромьунаара, но ни человеческое, ни драконье чутье неспособно проникнуть за горизонт слепящего абсолюта могущества. Валок подобен Исмиру, вернувшемуся, чтобы покарать еретика; из смертных – лишь Исграмору, если тот когда-либо был столь же полон разрушительной мощи и совершенной неуязвимости.       Восемь верховных Голосов Бромьунаара.       Восемь высших благословений.       Восемь приговоров всего одному дракону.       - Мы были друзьями прежде, - говорит Мираак, не торопясь обнажать оружие. – Я не стану кормить тебя обещаниями власти. Но если Совет Бромьунаара верит, что я убоюсь гнева богов, что ты принес в мои владения... что же; я брошу вызов богам.       Ибо я – сын Великого Дракона, и высшее право на власть принадлежит мне.       Валок молчит в ответ. Мираак знает и сам – чувствует глубоко внутри – даже сражаясь с Языками Харальда, страшнейшей из ересей человечества, Совет по-прежнему меряет преступления старым мерилом. Не в насмешку был прислан из всех драконьих жрецов за ним тот, что отказался от владения священной маской. Не в попытках устрашения он принес в себе силу, способную сокрушить любого из смертных.       Нет иной кары за ересь, кроме смерти, и не друг пришел сражаться с ним – бесстрастный палач пришел забрать его голову и бросить ее к алтарям святилища Бромьунаара. Сосуд высшей воли. Клинок правосудия.       - Обнажи меч, - почти беззвучно произносит Валок. В руке его – клинок с берегов земель, что неподвластны ныне и всевидящему взору Пожирателя, но сияние божественной мощи едва не плавит даже атморскую сталь. – Вряд ли твой новый владыка отпустит тебя в Дом Шора, но даже предатель не заслуживает смерти без оружия в руках.       Рукоять меча Садовника привычно ложится в ладонь, вшивает липкие нити Апокрифа под кожу, отзывается многотысячным шепотом в разуме. Если что-то и способно уничтожить глашатая восьми богов, то лишь тот, чье имя носит дурманящий шепот: ибо его знания безграничны.       - Скажи мне, Валок – больно ли карать друга смертью за священную жажду силы? – произносит тьма Апокрифа губами Мираака, прежде чем скрыть маской его лицо – искаженной, изуродованной ядовитым дыханием Херма-Моры. – Я милосердней трусов, что послали тебя ко мне: ты не узнаешь.       И когда он шагает навстречу божественной гибели, даже Время теряет над ними власть.       Валок поёт – Девятым Голосом из Восьми, и Восемь вплетаются в Довазул, подобный грому, сминающий само бытие, столь хаотичное и неустойчивое. Мираак уподобляет себя туманам Апокрифа, обращая себя в бесконечность строк и ускользая из хватки корежащейся реальности.       Он бросает в драконьего прислужника Языкопеснью в шифровке комплексных рифм: самому Морокеи было бы непросто вскрыть и отразить подобное; обращенные реальностью комплексные величины опасны и нестабильны. Мирааку отчасти интересно, как справится с этим Валок, не защищенный даже маской, что могла бы принять удар на себя как вневременной и псевдопространственный элемент.       Крылья мотыльков изрезают его Языкопеснь в крошево рифмованной смерти. В воздухе – в жидком вареве из многоразмерной математической лирики – застывают символы вереска, расшитые шелковой нитью.       (Мираак видит краем глаза, как заходит солнце)       Слепящий рой шелкопрядов сметает все комплексные преграды, просто растворяет их в небытие, и Мираак словно наяву слышит насмешливый шепот Любовника Дибеллы: радуйся, что они не спеленали тебя в твоих же почеркушках, щенок. Мотыльки беспощадно вскрывают один за другим слои защиты, быстрее, чем Мираак успевает их возводить, и он решает, что проклятые насекомые могут подыскать себе занятие получше.       Рой замирает на мгновение, пока Херма-Мора отравляет его дурманом Апокрифа, и затем – смерчем крылатых лезвий обнимает Валока. На их сверканье почти невозможно смотреть, и даже магическое чутье полностью бесполезно, пока сошедшие с ума мотыльки творят с реальностью всё, что им вздумается.       Валок сдувает их прочь, как ореховую шелуху.       - Тебе не поможет благословение Дибеллы в бою с мужчиной, - смеется Мираак. И тем же осторожным шепотом касается чужого разума, вплетая в каждую мысль едва заметную сочащуюся ядом нить.       Валок вспыхивает изнутри подобно солнцу – нет, он и есть солнце, будто сам Магнар отразился в нем; Мираак едва успевает заслониться, чтобы его не выжгло бесстрастным светом Джунала. Они оба знают – благословение Джунала поможет лишь тому, в ком нет сомнений, и Мираак отчего-то спрашивает себя – почему же от этого знания становится больно.       Сыну Дракона не пристало думать о боли.       (Солнце всходит над выжженной скайримской землей, королевским золотом льется под ноги)       Валок наносит удары один за другим, и незримая длань Апокрифа отводит их в сторону. Мираак неуязвим для оружия смертного – будь то атморский клинок предков или неостановимый Голос.       Но так же неуязвим и Валок.       Когда Мираак обрушивает на него Крик, что стирает в белую крошку скалы вокруг и обращает землю под ногами в выжженный, оплавленный камень, Валок позволяет ястребу Закричать вместо него – и Мираак отшатывается прочь, приняв на себя свой же удар.       - Трюки и уловки? Это ли достойный тебя бой? – Мираак кривит губы, не обращая внимания на стекающую по ним кровь – его собственную кровь. Ему тяжело даже говорить, не то что Кричать; но спорить с Кин на поле боя воистину стал бы только глупец.       Мираак ненавидит оказываться в роли глупца.       (Солнце исчезает за горизонтом, оставляя лишь звезды быть свидетелями казни)       - Тебя защищает Слово богов, но кто из них оспорит приказ Дракона? – усмехается он, и тайное знание отзывается в его груди – перерождаясь из безмолвия черных страниц в волю сына Дракона, в приказ, который не оспорить даже самим крылатым, и нет спасения от него человеку без маски жреца. Вот сейчас, сейчас, едва отгремит эхо Голоса, ляжет послушно в ладонь чужая воля – и пусть тогда испытают на себе верховные жрецы собственную подлость...       Крик теряется в душистом дыме, как в плотном тумане Совнгарда.       Хочешь обмануть Обманщика, смертный драконобог? Не в этот раз.       - Сколько дней ты хочешь драться со мной, Валок? Они не научили тебя, как убивать драконов? - насмешливо бросает Мираак.       - Не знаю, - гулко отвечает Валок, - я еще не всё попробовал.       Черная тень заслоняет звезды – и Валок, не удержавшись, отводит взгляд.       - Преклони колени, раб, - рокочет крылатая гибель, - преклони колени перед своими повелителями. Мираак отныне господин всему смертному миру; признай его власть – или умри предателем.       Мирааку интересно – больно ли ему сейчас? Верившему в драконов все годы, что прожил он на земле; любившему их сильнее собственной матери?       Стеклянными брызгами рассыпается защита Джунала, словно и не было ее; Джунал не приемлет сомнений. Но в глазах Валока проявляется страх лишь для того, чтобы вновь застило его прозрачным весенним небом.       - Я не склоняю колен перед предателями, - тихо говорит Валок, - ни перед людьми, ни перед драконами. Высшей милостью будет ваша казнь.       И в эту крошечную, почти потерявшуюся среди грохота Криков, столь незначительную секунду из таящейся внутри искры гнева Валок раздувает огненный шторм.       Солнце всходит одновременно с тем, как ярость Исмира божественным лезвием пронзает смертный мир, обращая в осколки равно иллюзии, реальность и то, что лежит вне того и другого; нет более обмана и хитрости, нет сомнений и неподкупности чистого знания, есть лишь сила, слепящая и слепая. И силу – помнит дитя Дракона уроки смертного – надо встречать силой.       Мираак вычерпывает себя до дна – себя, только себя, ни капли дэйдрической тьмы – и выплескивает навстречу буре.       Всю его злость – на уродливый смертный мир, что может стать прекрасней всего, что только было воплощено, но лишь калечит сам себя.       Весь его гнев – на тех, что называли себя голосами богов, но оказались лишь безвольными куклами в руках бессмертных.       Всю его ярость – справедливую ярость Дракона, чьё право на власть посмели отвергнуть люди.       Я должен был стать Исмиром, безмолвно кричит Мираак, не отводя глаз от сияющей смерти; мне принадлежит Корона Бурь и божественное имя, мне принадлежит власть и могущество, что ни разу не принадлежало человеку, смотри – в моих жилах течет человеческая кровь, помнишь, ты говорил мне; но я стану большим, чем человек, и большим, чем дракон. Я стану тем, кто приведет смертных людей к величию. Я стану тем, кто выстроит совершенный мир.       Назови меня его именем, кричит Мираак. Назови меня именем бури.       Светоносный шторм выслушивает его до конца, замерев за миг до соприкосновения.       А потом – сжигает его до костей дыханием бога.       Недра земли раскалываются под ними, как полый орех, навеки отделяя владения Драконорожденного от земель Скайрима; Мираак успевает лишь коснуться драконьей души – и выцедить из нее каждую кроху энергии, чтобы только выдержать, выдержать, выдержать огненную ярость Исмира, пережить этот ослепительно долгий миг рассвета.       И божественное пламя уходит, не сумев уничтожить его.       Мираак хватает ртом воздух, не в силах произнести ни единого Слова, выдохнуть ни единого Крика. Он выдержал поединок с богом.       Он победил.       Когда белый клинок с волчьим оскалом вонзается в его сердце, Мираак чувствует только удивление. Но – удивление исчезает, когда сила Апокрифа, прежде чутко-податливая, не откликается на его зов, и смолкает всеведущий шепот. Липкие жгущиеся щупальца рвут его на части, не могут только подступиться к ледяной стали лезвия в его груди.       Валок говорит ему что-то, пока отрава Апокрифа выпивает последние силы из первого Драконорожденного. Мираак не слышит, что. Только видит, как облетает с него шелухой божественное могущество, и только рассветное солнце теперь освещает их обоих, палача и предателя.       А потом он наконец умирает.

***

      «Когда они обратятся против тебя, ты уверен, что ты победишь?»       Силгвир проснулся без крика, но закашлялся на вдохе, пытаясь выцарапать из груди едкое клеймо Хермеуса. И смолк лишь полминуты спустя, неподвижно уставившись в темноту. Затхлый воздух Бромьунара тисками сжал грудь.       Он стал свидетелем смерти Мираака – первой смерти, которую видел из всех живых только Валок, жрец, отказавшийся от маски. Совет Бромьунаара предпочел не тратить на Драконорожденного силы во время войны – от него избавились, как от взбесившегося пса, жестоко и быстро. И не помогла ему драконья душа, сила Хермеуса и верные аколиты, когда пришел Валок с благословениями восьми богов...       Сколько же длилась проклятая война, если после гибели Мираака Валок еще остаток жизни правил отколовшимся от Скайрима куском земли, и Солстхейм процветал – насколько он мог процветать в то время?..       Зал Совета встретил Силгвира тяжелым молчанием. Из восьми жрецов здесь осталось всего двое; кто-то, знал стрелок, отправился на Солстхейм, но куда исчезли оставшиеся – ему не сочли нужным сказать.       Вольсунг на мгновение подняла глаза от расстеленных перед ней карт Скайрима и других провинций; кивнула, приветствуя Драконорожденного.       - Славного дня, Конарик.       Покосившись на второго жреца, Силгвир решил на всякий случай не спорить с «Конариком». Хевнораак брезгливо скривил губы, но смолчал: он был больше занят остатками еды на столе, нежели картами мира или одним лесным эльфом, по нелепости судьбы нареченным драконьим жрецом.       - Похоже, вы не теряли времени даром, пока Рагот водил меня по всему Истмарку, - тихо пробормотал Силгвир, внимательней взглянув на аккуратно исписанные чернилами пергаменты. Это были не древние карты – да и как бы они пережили четыре тысячелетия, - но современные, с имперскими печатями. Он понятия не имел, откуда жрецы достали их, и не был уверен, что хочет знать.       - И теперь я беспокоюсь, что мы привлекли лишнее внимание, - неожиданно серьезно отозвалась Вольсунг. В голосе ее низко вздрогнули тугие струны хаафингарского ветра. – Но у осторожности слишком велика цена.       ястребиный крик вырывается из человечьего горла, соленый от не-драконьей крови       Силгвир резко сморгнул жуткий всполох видения-памяти, едва не пошатнувшись. Привкус железа и слабости не уходил с языка.       - Я ищу Валока... может быть, он где-то недалеко? – его собственный голос прозвучал хрипло и тяжело, словно это он Кричал до крови и изнеможения тогда, четыре тысячи лет назад, сражаясь с глашатаем божественной воли. Вольсунг качнула головой.       - Валок сейчас в своих владениях. Зачем он тебе?       - Я... – Силгвир запнулся, нерешительно отвел глаза. Но всё же ответил искренне: - Я хотел расспросить его о Мирааке. Они ведь были друзьями... кажется. Или нет...       Плотно сжатый клубок чужих воспоминаний вздрогнул внутри. К имени Валока в нем вело слишком много нитей, перепутанных и заплетенных безумным узором; Силгвир не мог разобраться в нем.       - Они были друзьями, хорошими друзьями. Мы и не сомневались, кому велеть отправить в Обливион его поганую драконью душу.       сияние мотыльковых крыльев режет в стеклянное крошево плоть и дух       Хевнораак смотрел прямо на него. От слишком точного взгляда слепых глаз тянуло нечеловеческой жутью.       - Ну да ты и сам знаешь, - засмеялся ричмен. Смех у него был жесткий, царапающийся, точно попробовал бы рассмеяться ворон. – От тебя смердит Херма-Морой за милю.       Понравились мои мотыльки?       Силгвир сморгнул. Голос жреца звучал в его голове, вкрадчивый и смешливый.       Хочешь потанцевать с ними еще раз?       Отчего-то стало невозможно дышать.       Десятки невидимых крошечных лапок заелозили по коже – по лицу, по рукам, под одеждой. Силгвир слепо взмахнул рукой, пытаясь отогнать незримых мотыльков, но те лишь настойчивей стали биться в лицо, заползая в уши и рот, не позволяя сделать ни единого вдоха...       Ледяной ветер прокатился по залу, оставляя изморозь за собой. В глазах Вольсунг серебрилась гроза.       - Держи их при себе, Хевнораак, или в следующий раз сам подавишься шелкопрядами, - ровно произнесла она. – Если Рагот прежде не вспорет тебе брюхо.       - Прежде чем я вспорю ему брюхо, стоит ли мне узнать, за что я это сделаю? – буднично поинтересовался Рагот, шагая в зал. Силгвир радостно вздернул кончики ушей и тут же напрягся: атморец по-прежнему был в полном своем доспехе...       удар невообразимой силы раскалывает землю до самых ее глубин       И с отрубленной головой в руке.       Подойдя к столу, Рагот спокойно бросил на него свежий трофей, вынудив Вольсунг поспешно отодвинуть пергаменты. Голова принадлежала неизвестному альтмеру: побелевшая кожа всё ещё хранила золотистый тон, светлые, почти серебряные длинные волосы беспорядочно слиплись от крови. Ушей у мертвеца уже не было.       - Что, атморские привычки – убивать по эльфу с утра? – осклабился Хевнораак. – И это меня называют дикарем?       - Ты дикарь, потому что ты выродок, - по-дружески объяснил Рагот. – А остроухого выродка нашел Восис у западной обзорной башни. Похоже, что он следил за Бромьунааром, но сглупил, когда понял, что его заметили: набросился на драконьего жреца. Дурак.       - А драконий жрец от большого ума прикончил его вместо того, чтобы порасспрашивать.       Рагот ухмыльнулся.       - Если следили двое, зачем оставлять обоих в живых? У второго еще даже есть уши. На случай расспросов.       Хевнораак одобрительно расхохотался и поднялся из-за стола, отшвырнув в угол обглоданную кость, что держал в руке.       - Вот это другой разговор. Где его отыскать?       - В пыточной, конечно, - фыркнул Рагот. – Восис отдаст его тебе.       - Побыстрей, - строго предупредила Вольсунг, - развлекаться будешь в другое время. Узнай, что ему известно и кто его послал, и возвращайся.       Хевнораак остановился и обернулся через плечо.       - Вольсунг, о сиятельная дочь первого вздоха Кин, - ричменский акцент ярче окрасил его речь, - мы стоим у самого конца Времени. Ради всего дурного в этом мире и за его пределами, не мешай мне проводить его так, как я того желаю.       Вольсунг не стала тратить слова на ответ, и Хевнораак скрылся за чернотой в дверях. Рагот задумчиво вертел в пальцах острое окровавленное ухо мертвого эльфа.       - Альдмери, опять, - без капли брезгливости Вольсунг склонилась над отрубленной головой. – Ничего удивительного, что они нашли нас. Со всеми этими порталами и временными уловками Бромьунаар для любого мистика сейчас – что маяк для моряка.       - Я думаю, за нами уже раньше следили, - равнодушно сказал атморец. – Я Кричал на весь Скайрим, когда убил последних Языков Паартурнакса, и только глухой не понял бы, что это не Голос Довакиина.       Или еще раньше, подумалось Силгвиру. Он смотрел на исковерканное гримасой смерти лицо альтмерского шпиона – а вместо пустых глаз мертвеца видел мягкий золотой взгляд Вираннира, талморского советника из Коллегии.       По воле ли случая Раготу так легко удалось раздобыть посох Магнуса? Действительно ли никто не видел его – или сочли более полезным не мешать?       - У нас все еще довольно времени, чтобы исполнить свой долг, - тихо произнесла Вольсунг, выпрямляясь. – Отправляйся на Солстхейм. Бромьунаар выстоял четыре тысячи лет и выстоит еще; я куда больше боюсь того, что мы не сумеем договориться с Азидалом, и нам придется снова отправить его к Садовнику. Помимо того, Азидал служил Мирааку, а имя предателя уже звучало в стенах Бромьунаара этим утром.       - Я хотел позаботиться о Форелхосте, - упрямо сказал Рагот.       - Твой слуга уже возвращен в мир живых, кто еще заботит тебя в пустом могильнике? Теперь хватает и живых, кому нужна защита.       Рагот резко поднял голову. Черные волосы его рассыпались по плечам.       - Не говори о них так, Рассветный Крик Кин, - тихо Сказал он. В Голосе Меча Исмира рокочуще перекатывалась гроза. – Ни о друге моем, ни о моих людях. Ни даже о Монастыре, чьи стены верно служили домом последним из верных. Это мои владения теперь, и никто другой не имеет над ними власти.       Вольсунг не ответила. Взгляды жрецов встретились, словно клинки в бою, и в зале на долю мгновения пахнуло снежным холодом; но этот же холод таили в себе и прозрачно-янтарные глаза жрицы Кин. Силгвир не слышал ничего, кроме всепоглощающей тишины, но был уверен, что ему просто не позволили услышать лишнего.       Рагот отвел взгляд первым.       И, развернувшись, молча зашагал к выходу, не попрощавшись ни жестом, ни словом. Силгвир растерянно оглянулся на Вольсунг. Та устало опустилась за стол, отбросив длинные белые косы за спину.       - Иди за ним, - тихо велела ему жрица, когда чернота за дверьми отправила служителя Исмира в иную Эру. – Если он не защитит тебя, то больше никто не защитит тебя, Конарик.       Силгвир нагнал Рагота у трибун, нависавших над огромной площадью, полусожранной обвалами и струями водопада. В подземной черноте тусклое сияние светящихся грибов и далекий огонь каменных светильников позволяли различить лишь серые очертания.       - Что ты ходишь за мной хвостом, маленький эльф? Совет признал тебя Конариком, любой теперь готов умереть за тебя и убить по твоему слову. На что тебе я? Если тебе нужна чья-то голова – я принесу ее тебе, если начнется война – я пойду впереди с твоим стягом, но сейчас оставь меня.       В голосе Рагота звучало что-то сложней обычной усталости – и Силгвир не мог понять, что.       - Ты чего, - растерянно сказал Довакин. – Ну, хочешь, сходим в Форелхост вместе?       Рагот покосился на него с выражением, которое очень кстати украла темнота. Силгвир был этому даже рад.       - Нет.       - Ладно, - не стал спорить Силгвир и осторожно подобрался поближе к жрецу, встал рядом на краешке каменного выступа, нависающего над площадью. От высоты, теряющейся во тьме, захватывало дух; шум водопада многократно отражался от стен и звенел, казалось, отовсюду. – Что она тебе сказала?       Рагот долго молчал.       - Правду, - только и ответил он. – Вольсунг никогда мне не лгала. В мечтах о славе прошлого я совсем забыл, что такое истинный Совет Бромьунаара, и каково там мое место. Она напомнила мне. Быть может, и прав Хевнораак, перед смертью пославший их всех лизать зад козлу. Его здесь считают безумцем, только даже он до сих пор не натравил своих мотыльков ни на одного из Голосов Бромьунаара, а я... если я отправлю в Совнгард кого-то из них, кем тогда назвать меня?       Силгвир честно признался себе, что, кроме части про козла, ничего не понял.       - Слушай, Хевнораак совсем поцелованный Шеогоратом, но ты тут при чем?       - Если доживешь до дня, когда наденешь маску, поймешь, - без тени смеха ответил Рагот. Силгвиру становилось откровенно не по себе от его слов, но он чувствовал, что не добьется от Меча Исмира ничего понятней уже сказанного.       - Расскажи мне про Азидала и Мираака, - попросил он, понадеявшись, что жрец не оставит его без ответа. – Я сегодня снова видел сон – как будто, знаешь, кусочек его памяти – о том, как его убили... что там на самом деле было?       Ладонь Рагота крепко легла на его плечо, и портал взвихрился вокруг искрящимися потоками магии – чтобы растаять в соленом ветру на пепельном побережье. На юго-западном побережье, у Камня Земли: к северу по кромке залива виднелись высокие стены Вороньей Скалы.       Силгвир посмотрел на землю у себя под ногами. В футе от его сапог морской прибой лениво целовал берег.       - Это была славная битва, - сказал Рагот. – Это был не честный бой, но казнь, жестокая и ясная в своей жестокости; и все равно они сражались славно, не зря столько песен сложили о том. Говорят, мы выбрали Валока для этого – но он пришел сам, полный гнева и желания справедливости, и предложил свой клинок. А мы... мы вдохнули в него силу богов. Каждый из нас. Частицу силы бога-покровителя жрец может даровать с благословением – довольно и одной, а он получил восемь. Он сам был словно Исмир, сошедший с небес: даже Исграмора я не видел таким, а ведь я видел его под знаменем Пяти Сотен. И сила Исмира отколола земли Мираака от Скайрима – я слышал эхо собственного Голоса, но Мираак пережил этот удар, не знаю, как, но пережил его.       - Так же, как ты, - прошептал Силгвир.       Рагот резко повернул голову к нему.       - И об этом ты знаешь?       Вздрогнув, словно очнувшись ото сна, стрелок непонимающе поднял глаза. Он и сам не знал, почему сказал это – точно какая-то из нитей в клубке воспоминаний привела его к чему-то иному, лежащему вне доступных ему пределов.       Будто бы это и вовсе сказал не он.       - Вы можете жрать драконьи души, быть может, ему и хватило, чтобы выстоять тогда... – Рагот не стал дожидаться объяснения. – Любого смертного убило бы на месте. Быть может, он чему-то все-таки научился. Так или иначе, милость Мары стала его гибелью. Мы все слышали это. Ее рука направила клинок Валока, когда он пронзил сердце предателя.       - Он хотел хорошего для людей, - зачем-то сказал Силгвир. – Мираак. Он... был куда больше достоин имени Исмира, чем я... и имени Конарика.       - Не был он достоин ничего, Довакиин, - устало сказал Рагот. – Дураком он был. Понятно, отчего – по молодости власть да сила кровь кипятят получше самого хмельного меда, но это его и сгубило. Азидала тоже. Нет, не на первом столетии жизни, но в итоге... а, впрочем, он может и нас в том винить. Что дали ему маску, когда он на коленях умолял нас учить его. Он заслужил свою силу, а вот справиться с ней не смог. Жаль: он могущественен, и для такого человека стать пешкой Херма-Моры... обидно. Мне было бы обидно. Но никто из нас уже ничего не может с этим сделать. Вернем Азидала – он отправится в Обливион снова спустя очень краткое время. Он и сам это понимает.       - Он не попытается меня убить перед этим? – с опаской уточнил Силгвир. Рагот хмыкнул.       - Нет, ты его не интересуешь. Он отправится искать снежных эльфов.       Снежных эльфов.       Силгвир тяжело вздохнул.       Он помнил, где видел последних подлинных снежных эльфов – и оставил в живых лишь одного из них. И ему решительно не приходила в голову мысль, как примирить сумасшедшего древнего служителя драконов и Хермеуса Моры с тем фактом, что его месть снежным эльфам потеряла актуальность четыре тысячи лет назад.       - Есть охота, - грустно сказал Силгвир. – Пойдем в Воронью Скалу? Ты там трактирщика немного придушил, правда...       - Зато нальет бесплатно.       - Главное, чтобы под себя бесплатно не налил...       Рагот одобрительно хохотнул.       - Может, из тебя и выйдет неплохой Конарик. Но с ушами надо что-то сделать. Мелкий Конарик – еще куда ни шло. Остроухий Конарик – позор всего Культа...       Земля под ногами едва ощутимо вздрогнула, а спустя несколько долгих-долгих секунд и южный ветер принес отголоски яростных Криков. Дождавшись, пока эхо Голосов от кургана Колбьорна стихнет, Рагот хмыкнул.       - Спорим на три кружки, что без меня они ни на что Азидала не уговорят?       - Лопнешь.       - Не лопну. Три кружки и ни глотком меньше.       - Ты же о моей смерти споришь. Они меня с его помощью убить собираются.       - До конца Времени рукой подать, Конарик. Можем поспорить о чьей угодно смерти, если тебе так хочется, но не меньше, чем на три кружки.