Черное солнце, белый снег

Дети уходят из города. В марте. Сотнями. Ни одного сбежавшего не нашли. Дана Сидерос

Северный ветер пахнет полынью. Я просыпаюсь оттого, что он врывается в разбитое окно. Натягиваю одеяло по самые скулы, закрываю глаза и отворачиваюсь к стенке, хотя понимаю, что заснуть уже не получится. От ветра качается старая лампочка на ветхом проводе и скрипят дверцы наполовину развалившегося шкафа. Повернув голову, я смотрю через плечо на Эльке, которая спит на полу у дальней стены. Она лежит неподвижно, даже не вздрагивая от холода, несмотря на то, что под ее одеялом можно замерзнуть и летом. Алек ушел спать в коридор, хотя из-за постоянных сквозняков он не вылазит из простуды. Через стенку я слышу, как он кашляет. У меня нет часов, поэтому я встаю и подхожу к окну, чтобы посмотреть на небо. Сейчас приблизительно шесть утра, а рассветет еще только часа через полтора. Ложиться спать уже бесполезно, поэтому я тихонько открываю шкаф, натягиваю первые попавшиеся брюки с рубашкой, снимаю с крючка плащ и осторожно лезу на подоконник. Эльке не проснется раньше девяти, Алек и того позже – а значит, можно попробовать пройтись по ночным улицам. Авось возле какого-нибудь магазина перепадет что-нибудь из вчерашнего. Вылезать через окно для меня в привычку. С третьего этажа я спускаюсь по карнизам и веревкам для сушки белья, легко спрыгиваю на землю и надвигаю капюшон на лоб. Пройдя всего несколько домов, я сворачиваю в подворотню – и как раз вовремя, потому что по улице шатающейся походкой проплывает отряд карателей. Я провожаю их равнодушным взглядом. Как же это все уже достало – каждый день одно и то же. Эльке рассказывала, что когда-то, еще при том режиме, каратели стояли на службе у государства, их все боялись и уважали. Правда, сейчас их тоже боятся, да вот только немного не в том смысле – эти бывают хуже мародеров, особенно когда напьются. Так что если хочешь жить, держись от них подальше – что я, в общем-то, и делаю. Прислоняюсь к холодной стене, вдыхая северный ветер и стараясь быть как можно тише. Город еще спит, он не проснется часов до десяти. Хотя, если остановишься и посмотришь на все это с другой стороны, то поймешь, что он не проснется уже никогда. Мне было одиннадцать, когда повстанцы свергли диктатуру Линдберга, и с тех пор мир стал потихоньку сходить с ума. Я мало что помню с того времени, но в голове крепко засело то, с каким рвением нам обещали свободу. Что ж, мы ее получили – вернее, мы до нее дорвались. Променяли одну тюрьму на другую, чтоб ее. Эльке становится такая мрачная, когда говорит об этом. Я прохожу еще пару кварталов, стараясь не попадаться никому на глаза. Заодно всматриваюсь в витрины магазинов и таверн – там, где не разбито, там разграблено. К одной из мелких лавок подъезжает расхлябанный грузовик, и я осторожно следую за ним. В своем плащике не по размерам и босиком я вполне сойду за нищенку, а добывать таким образом хлеб мне не в новинку. Ежась от холода, подхожу к входу в лавку и сажусь на землю. Холод тут же пробирает до костей, но это ничего: в прежние времена моей нынешней закалке позавидовали бы многие спортсмены. Сидя в сторонке, я слежу за тем, как выгружают хлеб и сладкое. Этого добра ужасно мало – пара ящиков, в одном из которых внезапно трещит и лопается дно. На землю с громким стуком падает приличных размеров булка с маком и пол-буханки черного хлеба, и мое сердце начинает биться чуть чаще. - Что с этим делать? – доносится из лавки голос грузчика. Из глубин магазинчика выглядывает хозяин, воровато оглядывается по сторонам и наконец замечает меня. - Отдай девке, - командует он негромко. – Все равно к обеду ничего не останется, все эти нелюди унесут… Бросив последнюю фразу, он поспешно ныряет обратно в темноту, а грузчик поднимает хлеб с земли и протягивает мне. - Повезло тебе, малая, - говорит он. – И брысь отсюда, пока я не передумал. Второй раз повторять не приходится. Я прячу добычу под плащ и скрываюсь в переулке, ни разу не оглянувшись. Что уж говорить, давно мне такое счастье не перепадало – Эльке с Алеком на неделю хватит. То-то они обрадуются, когда я домой приду… Бегу по улице, крепко прижимая драгоценный хлеб к себе. Он далеко не первой свежести – скорее всего, перебросили из другого магазина, чтобы мародеры не отобрали. Но нам троим этот хлеб целой жизни дороже. Уже светает, и на повороте я вижу прислонившуюся к стенке женщину. Она сидит, почти не двигаясь, и не реагирует, когда я чуть не наступаю ей на ноги. Сначала я думаю – пьяная, но затем присматриваюсь и вижу, что ее глаза опухли, а лицо все еще мокрое от слез. Сначала это кажется мне чем-то диким, но через пару минут до меня наконец доходит, что случилось. - Ребенок? – спрашиваю я. Женщина еле заметно дергает головой, что, наверно, означает «да». Я сажусь на корточки и кладу руку ей на плечо. Это будто выводит ее из оцепенения, и она снова начинает плакать. - Ушла, - всхлипывает она. – Четырнадцать лет. Вчера ночью… - остаток фразы тонет в слезах, и я неожиданно для самой себя обнимаю ее. – И записка эта… Две буквы и дудочка. Ни слова больше, ушла, и все… У соседки мальчик на прошлой неделе пропал, поменьше, десятый год шел… Что ж это творится-то такое?.. Это и вправду какой-то бред. Я слушаю, как она плачет, и вспоминаю, сколько еще детей ушло за последние пару недель. Говорят, больше сотни – и каждый раз одно и то же. Сбегают по ночам, ничего не объяснив и не написав, оставляют только эту странную записку. И ни одного пока не нашли – ни живого, ни мертвого. Исчезают, как будто и не было их. В прежние времена оцепили бы город, объявили бы розыск, наверно, а сейчас – кому до нас какое дело? Я отламываю от сладкой булки кусок, вкладываю его женщине в ладонь и ухожу. Стыдно, что я ничего не могу сказать, но что тут скажешь-то? Если сам такого не пережил, правды не выйдет. Глупое чувство, когда понимаешь, что ничего не можешь сделать. Это как смерть – горько, больно, но надо беспокоиться о живых. Домой я захожу через дверь, но на скрип и мои громкие шаги не выходят ни Эльке, ни Алек. Мама с сыном так похожи, что аж диву даешься. Он мой сводный брат, но люблю я его больше жизни – мне ведь больше некого любить. Маму я помню смутно, всю мою осознанную жизнь рядом была Эльке и ее сынок – сначала «мелкий пакостник», потом просто «мелкий», а потом уже «братишка». А когда в дни революции погиб и папа, мы трое так срослись друг с другом, что крепче и придумать нельзя. И сейчас никто из них почему-то не вышел ко мне. Спят еще, что ли? Алека в коридоре нет. Я заглядываю в комнату, но там тоже ни души, только валяется в беспорядке никем не убранная постель. Закрываю дверь и иду на кухню, но оттуда не слышно ни звона тарелок, ни шума воды. - Эльке! Алек! Тишина. Открыв дверь, я вижу Эльке, сидящую на табуретке. Я вынимаю из-под плаща хлеб и гордо выкладываю его на стол, но она будто не видит его. Наклоняюсь, заглядываю ей в глаза и понимаю, что она и меня-то толком не видит. Сердце холодной иголкой покалывает страх. - Эльке, это я, - Я трясу ее за плечо. – Я нашла хлеб. Зови Алека, будем есть. Эльке! Эльке?.. Наконец она поднимает глаза, и я невольно отступаю назад. - Алек… - хрипит она. Ее голова падает на руки, а плечи начинают трястись от рыданий. Я поспешно опускаю глаза – и мое сердце останавливается. Записка. Дудочка. Две буквы. Я лечу в пропасть.