Черное солнце, белый снег

Я не могу дышать. С каждым вдохом у меня внутри будто нож проворачивается. В висках стучит, а глаза застилает прозрачной поволокой. Я запрокидываю голову, чтобы слезы не текли по щекам, и смотрю в потолок до тех пор, пока не начинает кружиться голова. Беру себя за запястье и впиваюсь ногтями в кожу, как будто боль приведет меня в чувство. Но это ведь не боль еще. Боль – она вот, внутри меня, отныне и навсегда, будто меня избили до полусмерти откуда-то изнутри. Алек ушел. Так просто. Как уходили другие. - Когда его не стало? – спрашиваю я, наклоняясь и хватая Эльке за плечи. – Это важно, Эльке. Если мы хотим что-то сделать, мы должны быть сильными, понимаешь? - Что ты сделаешь? – Она поднимает глаза и крепче сжимает мои руки. – Подашь его имя в розыск? Ничего не поможет, Магритт. Ни одного из них не нашли. - И все-таки, - настаиваю я. – Скажи мне, когда он ушел. Я не знаю, откуда во мне такая сила и почему я сильнее Эльке. Почему я не плачу, как она. Только ладони начинают трястись, когда я сжимаю в пальцах записку. Это точно почерк Алека, я даже узнаю цвет чернил от ручки, которую я подарила ему где-то с месяц назад. Когда все это началось, Эльке говорила, что еще в ее молодости было много историй о сбежавших из дома детях, но тогда беглецам было лет по пятнадцать-шестнадцать. Куда мог уйти одиннадцатилетний мальчишка? И, главное – зачем?.. Две буквы на листке бумаги расплываются перед глазами. Я сажусь на пол рядом с Эльке, обнимаю ее и мы тихо плачем вдвоем. Капает из прохудившегося крана вода, скрипит форточка от северного ветра, и только мы двое медленно сходим с ума. Наш мир остановился, он никогда не будет таким, как раньше. И я не знаю, что хуже – тот кошмар, который пришел в наш город семь лет назад или одна эта тихая, никому не заметная смерть. Я говорю «смерть», потому что внутри нас с Эльке что-то умерло. Мы остались одни в холодной квартире, в холодном городе, где никому нет до нас дела. Это так странно: ушел один человек, а мне настолько одиноко, будто в одну секунду разом вымер весь оставшийся мир. Я понимаю: нас никто не спасет, но мы слишком слабы, чтобы сами себя спасти. В голове пусто и прохладно, как в комнате, откуда сегодня ночью ушел мой брат. Глупо сердиться на себя или на Эльке – никто из нас в этом не виноват. Но почему-то я не знаю, что делать с проблемой, в которой никто не виноват и которую невозможно решить. Правда в том, что ни я, ни Эльке не были к этому готовы. Просто когда ты слышишь, как пропадают дети, ты никогда не думаешь о том, что ты будешь делать, если исчезнет и твой ребенок. Ты просто закрываешь глаза и надеешься, что в твоем исключительном случае этого не произойдет. Видно, наш случай оказался совсем не исключительным. Я слушаю, как стучат два наших сердца, и их ритм похож на хлопанье крыльев птицы, сбитой метким выстрелом. Дыхание выравнивается на секунду, а потом слезы снова сбивают его, и я опять начинаю задыхаться. «Что ты можешь? – спрашиваю я себя. – Что ты можешь?» Мне кажется, будто этот вопрос, издевательски хохоча, повторяют даже стены. В самом деле, что я могу, если я не могу дышать? Единственный выход – сбежать, и это я все еще могу. Внутри у меня все ноет, так отчаянно мне хочется тут же сорваться и мчаться искать Алека. Но если я уйду, кто позаботится об Эльке? У нее не будет другого выхода, кроме как перебраться на улицу. Тащить Эльке с собой – тоже не дело: не думаю, что она протянет в наших лесах хотя бы неделю. В каких-то тридцать семь ее уже по-всякому погнуло и поломало, к тому же наши женщины дольше пятидесяти редко живут. Нет, Эльке останется, а значит, останусь и я. Противное чувство – будто я выбираю между мальчиком, который мне как брат и женщиной, которая мне как мать. «Подумай головой» - сказал бы папа, но трезвый ум тут не поможет, равно как и сердце. По правде говоря, тут уже ничего не поможет. Страшно. До дрожи страшно. Прижимаюсь к плечу Эльке и сижу так, пока она гладит меня по голове и вытирает мокрые щеки рукавом. Я должна бежать – я не могу бежать, я должна остаться – я не могу остаться, должна – не могу, должна – не могу, не могу, не могу… Как маятник в старых часах, стоявших у нас еще до смерти папы. Глупо осознавать, что на самом-то деле ничего я не могу, а единственное, что мне остается – это из окна и вниз. Отгоняю эту мысль: так поступить означало бы самым подлым образом предать Эльке и ту жизнь, за которую мы боремся. Я сжимаю кулаки. На этот раз с меня действительно хватит. - Эльке, я должна искать Алека, - говорю я уже почти спокойно, чтобы она понимала, что это действительно мое решение, а не минутная блажь. – Понятное дело, что не сию секунду, но я так решила. И даже не вздумай меня отговаривать. - Да с тобой бесполезно спорить, если уж надумала, - машет она рукой. – Что я, не знаю, что ли… Но, Магритт, куда ты пойдешь? Если даже каратели со стражами бессильны, то что ты сможешь сделать? - Ничего, - признаюсь я. – Но я хотя бы попытаюсь, понятно? Если я не попробую, я никогда себя не прощу. Эльке молчит минуты две. - А я? – спрашивает она спокойно. - Я не знаю, - вздыхаю я. – Эльке, я ничего не знаю и ничего не могу, но это все здесь, - я прикладываю ее ладонь к своему виску. – А здесь, - рука перемещается на грудь, - я все знаю точно. Я пойду за Алеком, и даже если я не найду его, то хотя бы буду уверена, что все сделала правильно. И о тебе я позабочусь, слышишь? – Я крепко обнимаю ее. – Просто дай мне немного времени. Мы справимся, обещаю. Еле заметная улыбка появляется на ее, когда-то вполне красивом, лице. - Хотелось бы верить, девочка моя, - шепчет она мне в плечо, и слезы снова подступают к горлу острым комком. Когда на улице становится совсем светло, я надеваю лучшее, что у меня есть, и выхожу на улицу. В моей голове уже вырисовывается план, хотя я не знаю, что из этого выйдет. Под плащом, на шнурке, болтается обручальное кольцо Эльке – единственное, что осталось после папы и то, что она берегла даже тогда, когда мы тихо загибались от голода. Теперь она сама отдала его мне, и, возможно, я смогу сторговать за него хотя бы сто крон, пускай по нынешним меркам это почти ничего. Если я дойду до ростовщика без происшествий, то к обеду у Эльке будут кое-какие деньги, и я смогу дальше искать все то, что поможет ей прожить без меня. Когда я сворачиваю в переулок, позади меня раздается голос: - Даар! Я оборачиваюсь и вижу Маркуса, давнего друга моего отца. На вид ему лет сорок, однако он выглядит вполне неплохо по нашим меркам. Маркус – хозяин мелкой, но довольно приличной забегаловки в нескольких кварталах отсюда, и мне становится интересно, что он забыл в наших краях. - Доброе утро, герр Берк, - здороваюсь я. – Какими ветрами вас к нам принесло? - Сестру пришел повидать, - говорит он. – Племяшка у меня пропала, четырнадцать лет было… Да что с тобой, Магритт? На тебе лица нет! - Мой брат, - шепчу я. – Сын Эльке. Сегодня ночью, так же, как и все они… - Он прижимает ладонь к сердцу, и я порывисто хватаю его за руку. – Маркус, если только вы можете, помогите нам. Я кое-что задумала, только не скажу пока, что. Эльке нужны деньги, а иначе мы пропали. Наверно, это дикая бестактность, но я буду цепляться за любого, кто в состоянии нам помочь. Маркус смотрит на меня с тревогой, а потом берет мою руку и накрывает ее своей ладонью. - Деньги, - повторяет он. – Скажи, а правду говорят, что у твоей мачехи голос невероятной красоты? Я киваю. Это правда – еще до революции голосом молодой и красивой Эльке Бергер заслушивались все окрестные дома. - Пусть перебирается ко мне, - говорит Маркус. – В смысле, в мой ресторанчик, мне как раз певичка не помешала бы. Я вот как раз собираюсь сестру к себе забрать, но флигель у меня большой, места хватит. Что скажешь? Я не верю своим ушам. - Если Эльке… - начинаю тихо и прокашливаюсь, чтобы снять комок в горле. – Если Эльке согласится, лучше и не придумаешь. Я даже не знаю, чем мне благодарить вас, герр Берк… Он крепко, по-отцовски, кладет мне руки на плечи. От этого мне почему-то становится совсем тепло. - Твой отец хотел бы этого, Магритт. Мы с сестрой уже давно в долгу перед ним. А старые долги надо отдавать, верно же?.. Я обнимаю его. Пару минут мы стоим так, и я вспоминаю, что папа говорил мне об этом человеке. «Если меня не будет рядом, держись за Берка и его сестру. Ради меня, дочурка, и ради вас с Эльке они последнее отдадут, слышишь? Я верю им, как верю самому себе. И ты верь» Оказывается, это так просто – верить. Я улыбаюсь и оборачиваюсь, чтобы идти. Маркус стоит один на тротуаре, и в его взгляде чувствуется неподдельная нежность. Когда наши взгляды пересекаются, я вижу, как его губы шевелятся: он что-то говорит мне, но слов я уже не разбираю. На душе спокойно, как будто наше общее горе чуть отступило, отошло на задний план. Теперь надо действовать, а не печалиться. Я поворачиваюсь и ухожу назад – на запах дыма.