Черное солнце, белый снег

На следующее утро я просыпаюсь первой и осторожно выскальзываю из комнаты, чтобы не разбудить Эльке и Тарью. Еще не рассвело, но мне уже не уснуть. В комнате душно и в то же время холодно, а снаружи – так спокойно и свободно, что хочется кричать. Мне и вправду хочется кричать. Громко, до самого солнца, до самых краев земли, чтобы содрогнулись стены города, если только он есть. Мои мысли – сети на моих руках, мое обещание – камень на моей шее. Я на секунду закрываю глаза и умоляю небо, чтобы все это оказалось сном. Чтобы я проснулась оттого, что Алек достал свой пробитый мяч и гулко шлепает им по полу. Или чтобы я оказалась здесь одна – без Эльке, без Тарьи, без их многозначительных взглядов, правильных слов и обдуманных решений. У меня под ногами разверзается земля. Я не хочу думать о прочности веток, за которые цепляюсь. Я хочу идти вперед. У меня нет прошлого, нет «здесь и сейчас», я не имею права останавливаться. Все, что я хочу – это идти. Говорят, нельзя подавать руку человеку, который тонет. Иначе – уйдешь на дно вместе с ним. Я тону, я захлебываюсь в мутной тине своего бессилия, и я не хочу, чтобы они тонули вместе со мной. Они этого не заслужили. Не заслужили ничего из того, что на них свалилось… Я смотрю на небо и уже ненавижу себя за то, что при любом удобном случае начинаю пялиться вверх. Чтобы хоть как-то отвлечь себя, пробираюсь обратно в дом, беру оставшуюся с вечера прохладную воду (хотя бы прохладную, а не ледяную), выхожу во двор и от души поливаю голову. Волосы спутались и сбились, я даже не в состоянии перебрать их пальцами. Кое-как справляюсь с этой задачей, заплетаю косу и почти радуюсь, что не придется обрезать все под корень. Замираю, снова уставившись в пустоту и чувствуя себя ослепшей. Я не могу стоять на этой земле, когда все вокруг напоминает мне о ком-то. Я хочу заткнуть уши, чтобы не слышать ветра, завязать глаза и идти вперед – брести вслепую, задыхаться, падать и снова вставать. Я просто хочу быть человеком, который дойдет до цели и упадет замертво в шаге от нее. Падать тогда, а не сейчас. На землю, а не в пустоту. Рассвет я встречаю лежа на земле и раскинув руки. Уже почти сухие волосы снова измазались в траве и пыли. Я лежу, смотря, как гаснут эти проклятые звезды и расползается по небу алая заря. Форта-Перселс, наверное, все еще спит. А потом наступит утро – настоящее, горькое, туманно-пепельное утро – и еще несколько матерей обнаружат, что их сыновья и дочери бесследно исчезли. Хотя, может, это все-таки прекратилось? Может, Алек был последним? Холод проводит по моим ребрам ледяным прутом. Нет, так неправильно. Так не должно быть никогда. Алек не должен быть первым, не должен быть последним, не должен быть одним из многих. Он должен быть Алеком Бергером. Сыном Эльке. Моим братом. Кем угодно, но только не бездушной цифрой в чьем-то обратном отсчете. Нас всех растоптало, нас раскроило, разбило в мелкое крошево. Каждую ночь я распадаюсь на части, чтобы с рассветом снова собирать себя воедино. Я была хрустальным колокольчиком, а теперь я превратилась в пыль. Во мне больше нечему звенеть, кроме той силы, что гонит меня вперед. Я горю. Угасаю, вспыхиваю, догораю и вспыхиваю снова. И я не могу это остановить. Не могу подчиниться. По звуку шагов я понимаю, что идет Эльке, и тут же вскакиваю. Она стоит в лучах рассветного солнца и смотрит на меня спокойно, но в глазах – немой вопрос. Я подхожу чуть ближе и беру ее за руку. - Все нормально, - говорю тихо. – Правда. Мне не спалось, вот я и вышла… Кесталл и Харолд еще не приходили? Они должны были объяснить, куда нас вызывают. - Если тебе это так важно, иди и спроси сама, - Эльке мягко отнимает руку. – Ты плакала во сне, Магритт. С тобой что-то происходит, но я не понимаю, что. Это кажется неправдой. Я не плакала. Я не могу плакать, тем более сейчас. Все, что я могу – и все, что я должна – это быть сильной. - Наверно, снилось что-то дурное, - отвечаю я беспечно, но голос срывается на вдохе: мне ничего никогда не снится. – Я беспокойно сплю. Это у меня от отца. - Мы больше не в Форта-Перселс, - возражает она. – Тебе вовсе не нужно вскидываться ночью от каждого шороха. Это другая земля, Магритт. Здесь другие порядки. И тебе придется с ними считаться, если ты действительно хочешь добиться своего. - Порядки везде одни, - Я подхожу к ковшу и снова плескаю себе в лицо водой. – И смысл тоже один – выжить. Она ничего не говорит – не успевает. Я слышу треск сухой травы под чьими-то ногами, и оборачиваюсь. Кесталл и Харолд идут к нам, и на фоне рассвета их фигуры кажутся двумя черными тенями. Они спокойны и даже церемонны. Мы с Эльке становимся рядом и молча ждем, пока они подойдут совсем близко. - С миром ли? – кланяясь, повторяет Эльке вчерашнее приветствие. Мне приходится сделать то же самое. - С миром, - отвечает Кесталл. – Где девчонка, та, что рыжая? - Тарья останется здесь, - отрезаю я, не дав Эльке и слова вставить. – Ей ни к чему ваши церемонии. И возражать мне бесполезно, если хотите знать. Возражать, похоже, никто и не собирался, но я выдерживаю паузу, чтобы убедиться, что мои слова дошли до всех. Мужчины несколько секунд смотрят на меня в упор, но у меня хватает силы выдержать их взгляды. Я чувствую, что должна стать сильнее, чем они, сильнее, чем Эльке, сильнее, чем сама эта земля. Она не принимает меня, потому что так и должно быть — мой дом и моя земля будут там, где мы снова сможем быть вместе. - Идем, - говорит Кесталл, видимо, решив, что со мной лучше не спорить. – Нас там уже ждут. Мы идем по Иссенйорду, и теперь мне кажется, будто глаза всех его жителей устремлены на нас. Когда одна девчонка лет пяти на вид пытается перебежать на другую сторону улицы прямо передо мной, мать одергивает ее. Раньше я бы подумала, что это всего лишь напускная вежливость, но теперь я почти уверена, что это – словно дурная примета. На месте этой матери я бы тоже подумала, что находиться в одном поселке с семьей беглеца – плохой знак. Они сторонятся нас, как если бы это горе было заразным. Мы идем по пустой улице, словно прокаженные, каким-то чудом стараясь не сломаться под остриями этих взглядов. Их десятки, их единицы – и все они пустые, бесцветные, словно тяжелый воздух, нависший над нами куполом холодного бесчувственного неба. Мы приходим на площадь – туда, где столпились чуть ли не все мужчины деревни. Здесь на нас предпочитают либо смотреть с презрением, либо не смотреть вообще. Я иду, скользя взглядом по этим лицам, а рядом идет Эльке – ее взгляд всегда спокоен и тверд, пусть там хоть небо на землю падает. Нас заводят на невысокий подмост, и я отчетливо чувствую, как ветер пронзает меня насквозь. Мы стоим, а Кесталл и Харолд занимают места по обе стороны от нас. Харолд оказывается рядом со мной, и я вспоминаю его слова о городе, стоящем у солнца. - Слушай меня, Иссенйорд! – выкрикивает Кесталл. – По твоему указу мы привели этих людей, и по твоему указу мы будем решать, что с ними делать. – Эльке едва заметно сжимает мой локоть: не влезай, мол. – Но прежде мы хотим выслушать их историю. Дать им слово, Иссенйорд? - Дать, - эхом отзывается толпа. – Слушай их, Кесталл! – кричит кто-то с самых дальних рядов. – Слушай их! - Иссенйорд внемлет вашим словам, - Мужчина поворачивается к Эльке и почти уважительно склоняет голову. – Говорите, вы, а потом ваша дочь. Говорите все, что имеете право сказать. Мы слушаем вас, люди из Форта-Перселс. Эльке выступает наперед. Ветер треплет ее одежду и волосы, но она все так же невозмутима, как статуя, высеченная из белого мрамора. Она поднимает руку, призывая к тишине, и вся эта толпа мигом замирает, оставляя место полной, тяжелой, оглушительно могучей тишине. - Люди Холодной земли, - начинает она. – Вам известно, что не в радости и не в мире мы пожаловали к вам. В наш город пришла беда. Уже несколько недель мы теряем самое дорогое, что у нас есть – наших детей. Они уходят по ночам, ничего не объяснив, и оставляют только записку с двумя непонятными буквами. Моя семья, - она слегка запинается на этом слове, - тоже столкнулась с потерей. Я потеряла сына, а Магритт – брата. Его звали Алек. Алек Бергер из Форта-Перселс. Несколько дней мы скитались по лесам, пока не пришли к вам, люди Холодной земли. Не в радости и не в мире, но с надеждой на вашу помощь. Если вы хоть что-то знаете, помогите нам. Форта-Перселс и само небо не забудет вашу доброту. - Мы хотим знать, - вклиниваюсь я, - мог ли кто-либо из вас видеть Алека или говорить с ним. Ему одиннадцать лет, - я нарочно пропускаю это проклятое «было», - и он ушел, как и все они, налегке. Ни с чем, кроме отчаяния, он ушел от нас – и ни с чем, кроме надежды, мы пришли к вам. Мы просим о понимании, люди Иссейнорда. И о помощи. - Остановись, - неожиданно подает голос Харолд. – Иссенйорд, я знаю кое-что, о чем эти люди никогда не расскажут вам. Я знаю о городе, стоящем у солнца. «Заткнись!..» Толпа недоуменно переглядывается, а потом направляет в нас всю обойму своих удивленных взглядов. Довольный произведенным эффектом, молодой человек берет меня за локоть и выводит к самому краю. - Я видел, - говорит он. – Однажды ночью я видел эту девчонку в поле. Мы с моим братом были на охоте, и я услышал их голоса. О да, их было двое, - Харолд приподнимает руку, словно пресекая дальнейшие вопросы. – Она – и Посланник. - Посланник? – кричит кто-то из толпы. – Харолд, ты в своем уме?.. - Мой брат мог бы подтвердить мои слова, - По лицу молодого человека пробегает тень. – Но в ту самую ночь он погиб, сорвавшись со скалы. А они… - Он снова смотрит на меня и еле заметно усмехается. – Они говорили, а Посланник держал ее за руку и прикасался к ней. Магритт Даар из Форта-Перселс знает о нем. А значит, она знает и о городе, стоящем у солнца. Повисает напряженная пауза, и в этой паузе я вижу, как смотрит на меня Эльке. «Что ты натворила?» - читается в ее взгляде. – «Чего еще я о тебе не знаю?..» Я отвожу глаза и снова принимаюсь смотреть вперед. - Люди оттуда приносят смерть, - говорит кто-то из стоящих у самого подмоста. – Твой брат, Харолд. Посланник принес беду и тебе. - А наши дети? – С дальнего края доносится женский голос, и я понимаю, что это мать Харолда и жена предводителя. – Они принесут смерть, Кесталл. Они принесут смерть!.. В один-единственный миг это сборище людей, прежде стоявшее неподвижно, начинает бурлить, как воды беспокойного моря. Кто-то выкрикивает наши имена, кто-то рвется к нам, кто-то проклинает Посланника – моего Посланника, моего Всадника в белом. Мы стоим и смотрим на все это, готовые в любой момент бежать или дать отпор. Кесталл не сводит с нас взгляда, но теперь я вижу, что в его глазах что-то поменялось. - Умолкните! – кричит он внезапно. – Харолд, - обращается он к молодому человеку, - если твои слова верны, пусть твой отец подтвердит их. - Предводитель! – снова вспыхивает толпа. – Дайте слово предводителю! От неуправляемого людского моря отделяется один человек и направляется к нам. Он довольно стар, но крепок, будто большое лесное дерево. Поднявшись к нам, он подводит Эльке ко мне и окидывает толпу суровым взглядом. - Убирайтесь, - говорит он жестко. – Вы принесли беду, люди из Форта-Перселс. Идите к своему Посланнику – просите крова у него. Иссенйорд закрыт для вас, изгнанники из города. И закрыт навеки. - Что за бред! – кричу я, словно очнувшись. – Я не знаю того, о ком вы говорите! Нам нечего скрывать от вас!.. - Уведи их, - командует предводитель Кесталлу. – Пусть уходят. Подгоняемые воплями сумасшедшей толпы, мы возвращаемся обратно. Вернее, нас гонят – гонят в спину, как чумных собак, как рабов, как рогатый скот. Я иду, изо всех сил стараясь держать голову прямо, но это до невозможности трудно. Эта дурная весть уже облетела весь Иссенйорд, и теперь на его улицах творится настоящее безумие. К нам с Эльке тянутся десятки рук – люди пытаются рвать на нас одежду, бить нас по щекам, дергать за волосы. Я, как могу, закрываю ее от них, а она – меня. Вслед нам летят плевки и проклятия – тихий, мирный поселок за какие-то пару минут превратился в обезумевшее чудовище. Вокруг царит полный, неконтролируемый, сумасшедший хаос, а крики толпы, кажется, слышны даже на вершинах гор. Вдалеке виднеется наша хижина, и мы невольно ускоряем шаг. Но тут все окончательно выходит из-под контроля. Услышав шум и крики, из комнаты осторожно выглядывает Тарья – и двое рослых мучжин тут же бросаются к ней. Эльке что-то кричит, но ее слова тонут в бесконечном море ненависти, а я, наоборот, не могу произнести и слова. Толпа поспешно оттесняет Тарью от нас, и я пытаюсь пробиться туда, но получаю внушительный тычок под ребра и падаю, не удержавшись на ногах. Мне достается еще один удар, на этот раз – в живот, но невероятным усилием я заставляю себя подняться на ноги. Прямо передо мной – зияющая пустота открытой двери, и я больше не вижу Эльке. Я кричу, зову ее, но бесполезно. Одна из женщин грубо вталкивает меня в комнату, и я снова валюсь на пол, больно ударяясь головой о порог – но перед тем, как отключиться, мои глаза выхватывают из общего безумия тонкую фигурку Тарьи. Я вижу, как она стоит на коленях недалеко от входа, сложив руки за головой, а над ней – один из сильных мужчин со вскинутой винтовкой. А затем – гремит выстрел, и дверь захлопывается.