Кто здесь тхгавоядное, пёс смер-р-дящий?!

— …да ты если кровь сдавать пойдешь, у тебя ж конина вместо нее из вены польется, пудель ты кудлатый! — Андрюша, вот только не надо преувеличивать. Да, я немножко развязался. Но ведь святое же дело — новый год, Рождество. — Ты что, мочалка седая, позабыл, что ты еврей? — А вот это уже дискриминация. И вообще — чего ты пришел? — Укрываюсь, как в бомбоубежище, от потока тупости, льющейся на меня из, с позволения сказать, уст моих дорогих дармоедов. Быков плюхнулся в кресло за столом венеролога и, покручивая между пальцами авторучку, зыркнул на друга, блеснув стеклышками очков, а затем коварно ухмыльнулся. — Ну что, так и будешь стоять? Купитман, что-то выискивающий в шкафу напротив, повернулся и, слегка икнув, спросил, недоуменно подняв бровь: — В каком это смысле? — Ой, только не залечивай мне, что все уже проотмечал. Где бутылка, Штирлиц? — Андрей Евгеньевич специально произнес эту фразу, делая упор на картавость для комичного эффекта. Правда, лучший друг, шутку не оценил. Купитман повел плечом и, сделав выражение лица "а-ля кирпич", вполне спокойно выдал: — Так это, нету ничегошеньки. Праздники ж закончились. Быков цокнул языком и закатил глаза, а затем рывком встал на ноги и, оттолкнув плечом венеролога в сторону, присел на корточки и распахнул нижний шкафчик. — Ой, смотри, сим-салабим, ахалай-наливай, — хитрый прищур в сочетании с оскалом белоснежных зубов доктора привел Купитмана в легкий ступор, который, впрочем, быстро прошел. — Тебе на границе служебной собакой работать не предлагали? Андрей Евгеньевич извлек из шкафчика две бутылки пятизвездочного коньяка и, несмотря на молчаливый протест со стороны владельца этой самой тары, с громким стуком поставил их на письменный стол, после чего подошел к двери и, многозначительно поглядев на будущего собутыльника, закрыл дверь изнутри. — Шутки твои, Натаныч, еще старше тебя самого. Хоть это и невозможно, — Быков зевнул. - Эх, сейчас бы в баньку, а потом поспать крепко… Купитман понимающе кивнул и со вздохом достал из ящика стола два низких прозрачных стакана. *** — Как здорово, что мы, наконец, можем выбраться куда-то всей семьей! Нана счастливо улыбалась, поглядев сначала на мужа, а затем на сидящего позади сына, поправив на груди ремень безопасности. Солнечный день, синее небо, и семейство Савада едет в парк аттракционов. Вот только… — Сынок, а ты чего такой грустный? Тсуна встрепенулся, словно его выдернули из какого-то другого мира, после чего поспешно изобразил на лице довольно-таки фальшивую улыбку и ответил: — Нет-нет, все хорошо, я просто не выспался немного. Реборн, удобно примостившийся справа от младшего Савады, усмехнулся, прекрасно понимая, что тот врет, но вслух же ничего не сказал. Пока что старания аркобалено особо плодов не приносили, и мальчишку по-прежнему можно было читать, как раскрытую книгу. Никаких зачатков босса Вонголы у него не намечалось. Если не считать его некоторой безбашенности в экстремальных ситуациях, когда дело касается его друзей. Это было на сегодняшний момент единственным признаком того, что, возможно, не все так безнадежно. — Да ладно, тут же все ясно, — со смешком сказал Йемицу, выкручивая руль, — каникулы, дело молодое. Небось, еще дела сердечные спать не дают, а, сына? — отец пошкрябал одной рукой легкую щетину и посмотрел на Тсуну в зеркало заднего вида. — Ты что, нет-нет! — мальчик замахал руками, и лицо его с каждой секундой становилось все более красным, что опять-же выдавало его со всеми потрохами. Конечно, была зазноба у Савады-младшего, да только вместе они были пока лишь в его мечтах. О том, чтоб «подкатить» к одной из самых популярных девочек школы, не могло быть и речи. — Ага-а-а-а-а-а! — довольно выдал и повернулся было к жене, чтоб сказать что-то типа «Мужик растет», как сильный толчок слева буквально отбросил его в сторону Наны, которая тоже сильно дернулась по инерции, но ремень удержал ее на пассажирском сиденье. Все происходило считанные секунды: громкий скрежет металла, боковое стекло, покрывшееся многочисленными осколками, но из-за пленки, которой это самое стекло покрывалось, не осыпалось, а просто ввалилось внутрь. Сработала громкая сигнализация, у которой перемкнуло контакты, оглашая все невыносимыми свистяще-пиликающими звуками. Нана и Йемицу оказались прижаты друг к другу, но были в сознании: — Ч-ч-черт… — проскрипел мужчина и попробовал повернуться, но не получалось из-за того, что ноги оказались зажаты сиденьем намертво. — СЫНОК!!! Йемицу, услышав истошный крик жены, взглянул в ее лицо, а потом, проследив за ее взглядом, повернул голову в том же направлении, и, казалось, сердце его перестало биться в тот же момент. Распластавшись в неестественной позе, Тсуна лежал на заднем сиденье, и голова его безвольно свешивалась вниз, касаясь пола салона. Глаза мальчика были закрыты, волосы приобрели ярко красный цвет из-за покрывавшей их крови, что хлестала из большой раны вдоль всей левой части лица. На груди Савады-младшего также багровела большая кровавая рана, и ребра мальчика были сильно вдавлены внутрь. Лицо ребенка стремительно бледнело, приобретая синюшный оттенок. Казалось, жизнь утекала из него с каждой каплей крови, падающей на пол… *** Даже ногу забросить на мотоцикл удалось не сразу, но никто в этот момент не отговаривал Быкова от того, чтоб он возвратился домой на своем железном коне. Андрей Евгеньевич, пытаясь застегнуть молнию на куртке, понимал, что это очень плохая идея, но эта здравая мысль быстро потонула в потоке других, сумбурных и бессмысленных, оказавшись последней на сегодняшний день. Хотелось только одного — чувствовать ветер, облизывающий тело встречными потоками; видеть мелькающие огни светофоров, неоновых вывесок, праздничной иллюминации. «И чтоб в голове опустело», — как любил повторять Быков сам себе. А потому он не видел преград и все же уселся на мотоцикл, не сразу сумев попасть ключом в замок зажигания. Наконец, железяка издала одобрительный рык, который, казалось, только подначивал доктора, и Быков поставил ногу на педаль, поднимая ступней подножку и срываясь с места. Он рассказал Купитману настоящую причину того, почему пьет с ним сегодня, только через полтора часа после начала. Говорил, что устал, что осознал какую-то важную вещь, что «семейный человек» — это совсем не про него, но от этого никуда не деться. Словом, делал вид, что все хорошо, в то время как был снедаем наползающей депрессией. И друг, как всегда, предложил продолжить «лечение». А потому Андрей Евгеньевич прикладывался к стакану снова, и снова, и снова… Встречный ветер и в самом деле посвистывал на славу, и порой был даже слишком холодным, но Быкову было наплевать, ведь хороший коньяк, словно горячая страстная любовница, согревал, будоражил, настраивал на нужный лад. Стрелка на спидометре плавно, но верно отклонялась вправо, постепенно выписывая полукруг. А впереди, среди теперь уже ночного города, внезапно вспыхнуло оно — яркое солнце. Слепящее, но отчего-то холодное. Андрей Евгеньевич только через пару секунд понял, что солнца два, и что они стремительно приближаются. Бледно-желтый свет поглотил его, а затем словно выплюнул куда-то назад… *** — Очнулся! Тсуна, дорогой! Быков шумно выдохнул и тут же зажмурился, явственно ощутив что-то мокрое на своей шеке. Он открыл глаза и, проморгавшись, уставился на нависшую над ним женшину. Которая, в свою очередь, уставилась на него, счастливо улыбаясь и размазывая слезы, непрестанно текущие по ее щекам. — Дорогой мой, родной мой, с возвращением! «Незнакомая обстановка и азиатка, которая мне очень рада… Плохой признак», — мелькнуло в голове Быкова. Он решительно ничего не понимал.