Кто здесь тхгавоядное, пёс смер-р-дящий?!

— Йемицу! Тсунаеши очнулся! Незнакомая женщина выпрямилась, усевшись на краешке кровати и достала из кармана небольшой платочек, все также счастливо улыбаясь и утирая слезы. Открывшаяся дверь впустила в помещение светловолосого мужчину, который был довольно-таки небрит, выглядел усталым и не выспавшимся, но все равно вполне доброжелательным. Незнакомец подошел к кровати, на которой лежал Андрей Евгеньевич и, чуть склонив голову и сунув руки в карманы, сказал немного сипло: — С возвращением тебя, сынок. Я уж тебя трогать не буду, устал ты наверно. — Насчет «устал» — под сомнением пока, а вот парочку вопросов бы хотелось задать точно, — произнес Быков, и глаза его тут же расширились, потому как голос слышался совсем не родной, да и язык, на котором он заговорил, оказался японским, и доктор явственно это понял в долю секунды. — Вы кто такие, и что за херня тут происходит? Мужчина и женщина ошарашенно переглянулись, а потом Йемицу неопределенно повел плечом и сказал с некоторым сомнением: — Это, наверное, последствия аварии… Нана согласно кивнула, а потом снова устремила взгляд на сына, сказав вполголоса с плохо скрываемым волнением: — Тсуна, сынок… Ты, наверно, не пришел в себя еще и всего не помнишь… Ты, я и папа ехали в парк развлечений. А потом мы попали в аварию… «Чего это она городит? И почему называет меня сыном? Да ей же от силы тридцатник. Ну, или больше… или меньше… Да черт их разберет, этих азиаток — все как будто литрами эликсир молодости гасят. Купитману бы не помешал», — Быков не сдержал усмешки от собственных мыслей, и незнакомцы несмело улыбнулись в ответ. — Ничего-ничего, сына, мы все понимаем. Отдохнуть тебе и вправду надо. Я пойду схожу за доктором, — сказал мужчина и покинул палату. — Так, — Быков тут же пошел в атаку на женщину. Хоть голова и кружилась, Андрей Евгеньевич был полон решимости узнать как можно больше и прикрыть этот театр абсурда, — девушка, если вас кто подговорил, то скажите этому кому-то, что я все его седые кудряшки повыщипываю пинцетом. Уж не знаю, что вы там все задумали, но мне это стремительно перестает нравиться. Купитман, выходи, падла курчавая! Нана, никогда в жизни не слыхавшая от своего чада таких слов, прикрыла рот ладонью и, практически не моргая, взирала на сыночка, абсолютно не в состоянии поверить, что с ним что-то не так. «Неужели это и вправду последствие аварии? А если он потерял память насовсем? Что, если в него вселился демон? И кто такой этот Круп-тит-ман?» — мысли женщины словно перемешались в невидимом шейкере, приводя в абсолютное замешательство. — Тсуна, родной, ты только не волнуйся. Ты, видно, очень сильно головой ударился, да и без сознания долго пролежал, вот и не помнишь ничего. Никакого Круптитмана нет, это тебе показалось, — женщина нежно погладила ладонь Быкова, но тот резко одернул руку, а затем, приблизив ладонь к лицу, стал, нахмурясь, рассматривать свои пальцы, с удивлением обнаружив, что он не только видит хорошо без очков, но и рука его какая-то… детская? — До моих извилин слабо доходит та ерунда, что вы несете, женщина, но все же хоть просьбу исполнить одну можете в порядке милости надо мной? — Да-да, конечно, — поспешно закивала Нана. — Чего тебе хочется, сыночек? — Прекратите меня так называть, я вам в отцы гожусь, хоть и хорошо сохранился. Принесите мне зеркало, на рожу любимую поглядеть. Соскучился я по ней. Пререкаться женщина не стала, поэтому просто сказала «Я сейчас» и вышла в коридор, чтоб взять у кого-нибудь то, что просил Тсуна. Спустя несколько минут она вернулась в палату, а вместе с ней вошли также Йемицу и мужчина весьма умного вида в белом халате. Он красноречиво поправил очки на переносице, однако Быков взирал на него так, словно тот танцует стриптиз в монастыре. — Вот, дорогой, зеркало, как ты просил. — Абсурд какой-то, — пробормотал Андрей Евгеньевич и приподнял зеркало так, чтоб видеть отчетливо свое лицо. Несколько секунд он молча пялился на отражение, а потом вдруг заорал, как недорезанный: — ЭТО ЧТО ЗА, МАТЬ ВАШУ, ТАКОЕ? ГДЕ МОЕ ЛИЦО? ГДЕ МОЕ ГРЕБАНОЕ ЛИЦО? ЧТО ПРОИСХОДИТ, ИРОДЫ ВЫ УЗКОГЛАЗЫЕ?! БЫСТРО ВЕРНИТЕ МНЕ МОЕ ЛИЦОООООО! Он заметался на кровати, спешно срывая с себя пластыри, которыми были закреплены катетеры на локтевых сгибах, а потом резко сел на кровати, застонав от раздирающей позвоночник боли, и вцепился пальцами в непослушные каштановые волосы, торчащие в разные стороны и напоминающие больше иглы дикобраза. Присутствующие мужчины бросились к кровати, и незнакомый доктор повелительным тоном приказал: — Подержите его! А вы, — он повернулся в сторону совершенно опешившей Наны, — позовите медсестру, скажите, что у больного истерика. — Истерика? ИСТЕРИКА?! — заорал еще громче Быков, пытаясь вырваться, но Йемицу прижал его к кровати, при этом довольно бережно. — Я ПОКАЖУ ВАМ ИСТЕРИКУ, СВОЛОЧИ! ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ СО МНОЙ, СУКИ?! В палату ворвалась медсестра, в руках у которой была маленькая металлическая мисочка. Доктор, подключившись к процессу усмирения больного, одной рукой помогал Йемицу прижимать Быкова к кровати, а другой схватил шприц, лежащий в мисочке, и не без труда вкатил его содержимое в руку Андрея Евгеньевича, который продолжал кричать и вырываться. Но силы были явно не равны, и постепенно пациент стал затихать, тело его обмякло. Он опустилася обратно на кровать, больше не предпринимая попыток сопротивления, а потом прошептал: — Не прощу… *** Он не знал, сколько времени пролежал вот так, в забытье, но когда Андрей Евгеньевич снова открыл глаза, в палате кроме него не было никого. Несколько минут Быков молча взирал в потолок, пытаясь «переварить» произошедшее, найти этому хоть какое-то логическое объяснение. Но оно все не находилось и не находилось. Единственным более-менее разумным предположением показалось то, что все это — лишь страшный сон, наполненный бредом, абсолютно никак не связанным с реальностью. А чтобы проснуться, нужно ущипнуть себя, разве нет? Медленно потянувшись правой рукой к предплечью другой, Быком сомкнул пальцы и пребольно ущипнул себя. Кожа после этого начала краснеть, обнаруживая след воздействия, но ничего более не изменилось: все та же палата, все та же кровать, все то же совершенно не родное тело… тело… тело? Андрей Евгеньевич, опираясь локтем на кровать, приподнялся и сдернул с себя одеяло, рассматривая свои руки и ноги. Вот только свои ли? Нелепая больничная пижама, больше похожая на платье для полной женщины, покрывала щуплое тельце. Худые руки и ноги, тонкая талия, узкие бедра. Даже волоски на руках и ногах были светлыми и практически незаметными глазу. Быкову показалось, что он смотрит на тело девочки-подростка. И он был бы уверен в том, что это тело девчачье, если б не задрал пижаму и не воззрился на доказательство обратного. — Ладно не отпластали ничего, — поморщился Андрей Евгеньевич, опуская обратно пижаму. — Хотя и подростковый… Он откинулся обратно на подушку и, шумно выдохнув, прикрыл глаза. — Эх, Настя… что ж ты меня не забрала? Что ж не наорала на меня, не назвала бабуином очкастым? Как только эти слова сорвались с губ, будто кто-то запустил в голове доктора проектор, и он ясно увидел, как та, о которой он говорил, стоит посреди большого погоста. Одно из самых больших кладбищ близ Москвы было покрыто ровным слоем белого снега, и небольшой холм с темным гранитным памятником, один из многих здесь, был усыпан живыми свежими цветами. Женщину, облаченное в черное, приобнимал за плечи старший сын, и она, не в силах больше сдерживаться, повернулась и прильнула к его груди, сотрясаясь в рыданиях. Романенко обнял мать и рассеянно поглаживал ее по спине. Он также выглядел непривычно подавленным и обратил свой взор на памятник, тяжело вздохнув. Мысленно находящийся рядом Быков повернулся в том же направлении и всмотрелся в буквы на темной плите. «Быков Андрей Евгеньевич» — гласили первые три строчки, высеченные на камне, а ниже по стандарту были начертаны годы жизни. — Нет… нет… — вслух произнес Быков, не открывая глаз. — Это неправда, этого не может быть! Не может! Он резко сел на кровати, закрыв лицо руками и не замечая, как между пальцев текут соленые слезы, капая на дурацкую пижаму. Он не помнил, когда плакал в последний раз, но сейчас сдерживаться было просто невозможно. В горле встал ком, дышать стало трудно, а по спине пробежали мурашки. Он мертв. Все кончено. Кончено… Или только начинается? О жизни в чужом теле Быков и думать не хотел. Чувство отвращения накрыло с головой.Хотелось что-нибудь сделать с собой: повеситься на больничной простыне, выпрыгнуть из окна, удариться виском об угол тумбочки — словом, прекратить существование немедленно. — Не будь тряпкой, Тсуна, не разочаровывай меня окончательно. Быков отнял ладони от лица и посмотрел налево. Источником высокого писклявого голоса оказался маленький человечек с очень большой головой и огромными глазами в пол-лица. Странная стрижка, дурацкий строгий костюмчик, маленькие начищенные до блеска башмачки, не менее идиотская шляпа на макушке. Незнакомец был похож то ли на лилипута, то ли на странного ребенка, то ли вовсе на инопланетянина. — А ты кто такой, жертва пьяной акушерки? Только не говори, что я на небе, и ты ангел. Нихера не похож, — настроение Быкова было препоганым, поэтому яд ощущался в каждом его слове. Хотелось сделать больно не только себе. Но и каждому, кто попадется на глаза. — Я — твой репетитор. Человечек ловко взобрался на кровать, и тут только Андрей Евгеньевич заметил, что на полях шляпы незнакомца удобно разместилась небольшая ящерка. — Я уже не в том возрасте, когда требуется репетитор. Уж тем более такой. Что преподаешь? Курсы нелепого вида? — скривился доктор. На лице мелкого не дрогнул ни один мускул. Ящерка открыла один глаз и, осмотревшись ловко переползла на ладонь незнакомца, после чего ее поглотил шарик света, переливающийся всеми цветами радуги, и когда он исчез, на месте хамелеона оказался маленький зеленый пистолетик, дуло которого тут же было направлено в лицо Андрея Евгеньевича. — Уважай мой авторитет, — серьезно сказал малыш и нажал на курок. Раздался выстрел.