Status quo (ante)

За завтраком следовали два часа процедур или терапии, или посещения. Единственным человеком, уделяющим внимание Абелю в это время суток, разумеется, был его лечащий врач, в то время как к Уиллу Грэму шли один за одним — коллеги, друзья, государственные защитники. Точно паломники, посещающие святыню в специальной крошечной комнатке для свиданий, под надзором храмовников-санитаров, следивших за тем, чтобы после этого каравана просителей не оставалось никаких подношений — посетителям строго запрещалось передавать больным острые предметы, а также продукты в стеклянной посуде и возбуждающие напитки. Абель с интересом отслеживал реакции Грэма на посещения и на основе подсмотренных реакций пытался вообразить себе драмы, разыгрывавшиеся между его соседом и не оставлявшими того посланниками цивилизованного мира. Возможно, следить за личной жизнью Уилла, после всего через что он прошел, было неучтиво, но Абель всегда имел особое пристрастие к скандальностям, как Чесапиский Потрошитель, не умевший противиться очарованию славных сплетен, разводимых мисс Лаундс. К тому же, в некотором смысле Абель переживал за судьбу Уилла Грэма, как домохозяйка переживает за героя мыльной оперы — только чужие злоключения и вносили в жизнь Гидеона разнообразие. Однажды, когда сеанс Грэма с Фредериком задержался, Абелю даже удалось окликнуть уже спустившегося в блок «D» Джека Кроуфорда. Тот, как Гидеон и ожидал, оказался слишком вежлив, чтобы сделать вид, что не услышал обращение к себе. Это обстоятельство внушило Абелю уважение — несмотря на явно испытываемое к нему отвращение, агент Кроуфорд все еще относился к нему как к человеку. Хотя бы внешне. Они с агентом Кроуфордом весело поболтали, но не так весело, как могли бы. Из лучших побуждений Абель попытался донести, что бедной девушке-стажерке крупно повезло, но старые обиды, к сожалению, совершенно не дали собеседнику его понять. — Вы говорите мне, что убили Мириам Ласс? — Да. Не собирался убивать ее. Но, да, убил. Не злитесь на меня. Однако Гидеон еще успел напомнить агенту Кроуфорду, что лечащий врач, вообще-то, должен предварительно информировать посетителя о состоянии больного и возможных темах беседы, и даже намекнул, что не считает, что в данном случае Фредерик просто слишком ленив для соблюдения простой формальности. А потом примадонну-Грэма эскортировали обратно в блок и настала очередь Абеля терпеливо сносить некомпетентность медперсонала. Ведомый по викторианским коридорам, он время от времени поддевал сопровождавших его в прогулках санитаров фразами в духе: «В уборную вы, господа, тоже парой ходите?». Но те молчали. Для пациентов было три режима наблюдения: на одном записи про больного делали каждый день, как про Грэма, на другом — раз в неделю, на третьем — раз в месяц, как рассеянно поливают засохшие домашние растения. Фредерик посчитал уместным поместить Абеля во вторую категорию, а его новый лечащий врач — доктор Джордж Лэмб — в первую, в связи с чем он посещал зал для терапии каждые три дня. Металлический диск табурета в клетке для терапии врезался в задницу похлеще, чем велосипедное сидение, и усаживаясь на него, Абель каждый сеанс задавался вопросом, неужели, черт возьми, в самом деле так сложно обить сидушку чем-нибудь мягким, или же этот пыточный инструмент намеренно сконструирован с расчетом на то, что дискомфорт заставит пациента лучше концентрироваться на словах терапевта? Хотя, по правде сказать, ерзать на ней все равно всегда было намного более интересно, чем принимать участие в терапевтических сессиях, внушавших помимо раздражения и сонливости чувство неполного присутствия в зале. — Вы помните другие свои убийства? — Живейше. Я никогда не собирался убивать мою жену. Это просто показалось мне хорошее идеей в тот момент. Ее мать кричала без остановки, пока я был занят ей, поэтому пришлось убить и ее. А когда я добрался до ее брата и отца, что же, те убийства были из самозащиты. К счастью, у нас не было детей. Я бы никогда не простил себя. На этот раз доктор Лэмб, прикидывавшийся, что он не агент Фредерика, обратил внимание на то, как часто он критикует Чилтона. Абель мог только вслух удивиться тому, что критика удивила врача. «Позволите поделиться моей интерпретацией ваших с ним отношений, доктор Гидеон? Доктор Чилтон единственный реагирует на ваши провокации, из-за связывающей вас обоюдной вины — он знает, что подвел вас, а вы подвели его. Именно поэтому сейчас для вас так важно стало возвращаться к нему, и снова, и снова колоть его самолюбие. Вы хотите винить кого-то, и вините того, кто олицетворяет для вас местные порядки, доктор Гидеон. Не самого себя, не свою болезнь. Это смещение локуса контроля позволяет отвлечься от того факта, что ваша реальность разошлась по швам». Абель мог бы сказать что-нибудь в ответ на эту, по крайней мере, небанальную интерпретацию, но оставил свое мнение при себе. Это давно уже превратилось в его основную стратегию — учитывать все, но воздерживаться от действий, от выборов в чью-то пользу. Кому-то сохранение возможности вмешаться в любой момент без ее использования показалось бы признаком нерешительности. Но сам Абель давно научился ценить потенциал незаметной власти, тихо делая ставки. За терапией следовал час обеда. Потчевали их лечебно, и оправдывали этим дерьмовое качество пищи. Харчи у местных поварих получались даже хуже, чем те, что готовила Абелю его мертвая жена, и он считал это своего рода достижением — как никак, они умудрялись готовить так, что в дневном пайке соли было меньше, чем в его суставах. Аргументировался такой подход к диете тем, что «вкусненькое» (вроде молока, масла и яиц) нарушает баланс калорийности, а вот предлагаемое меню составлено с учетом характера их с Грэмом заболеваний. И какой бы дрянью не кормили — все заставляли съедать без остатка. Изображать из себя Ганди, впрочем, Гидеон, даже не пытался, прекрасно представляя себе, чем это чревато. Еще когда он для Чилтона был курочкой, несущей золотые яйца, Абелю доводилось видеть, как несговорчивым соседям по блоку (чаще всего с бредом отравления или самообвинения, а иногда и ипохондрикам и депрессивным суицидникам) вводили инсулин для стимуляции аппетита, не тратя время на попытки накормить с ложки и пустые уговоры. В случаях с теми, кто тем не менее пробовал отказываться от еды (например, галлюцинирующими, которым «голоса» запрещали принимать пищу), прибегали к искусственному питанию, наряду с профилактическими психотропными препаратами — немного аминазина или седуксена, и в следующий раз слово старшей сестры весило уже больше, чем указания и угрозы из любых непроверенных источников. С учетом же того, на каком счету у администрации Гидеон был сейчас, можно было смело рассчитывать на то, что его не станут растормаживать кофеиновыми инъекциями, а сразу начнут заливать питательную смесь через желудочный зонд. И обколют в довесок, якобы витаминами и изотоническими растворами, чтобы впредь неповадно было выкаблучиваться. Да и норма еды была жестко ограничена — он собственноручно прикончил родственников, на чьих передачах можно было бы держаться, а друзей заботливых, как приносящие дары данайцы, у него, в отличие от того же Грэма, не было. Однако Уилл еще и ухитрялся проявлять избирательность в своем положении: от подачек доктора Лектера он неизменно отказывался. Абель стал свидетелем того, как в один день парочка жареных антрекотов, над которыми еще курился пар, в другой — говяжье филе с луком-шалот, за которое он, не задумываясь, убил бы, а после и домашний сливочно-сырный суп с ветчиной и приложенным к контейнеру пакетиком домашних сухарей, отправились в холодильник Лорен, только чтобы в ночную смену, как и весь «скоропорт» быть употребленными санитарами, и хотел наорать на Грэма. Гидеон думал о том, что даже если та еда и была сделана из человеческого мяса, отказ от такой стряпни в этом месте был, черт побери, самым главным доказательством невменяемости, и, зачерпывая ложкой наблеванное ему в поднос на обед, от всей души желал Уиллу холодных, как то, что им выдавали под видом чая, клизм. Во время регулярного взвешивания Абель даже украдкой интересовался, нет ли какого-нибудь предписания перераспределять гостинцы от посетителей между жильцами блока, в случае особенной невменяемости того, кому пища полагается, на что ему предложили просто попросить Грэма поделиться в следующий раз. Но когда доктор Блум принесла сильно подгоревшую с одного боку кабачковую запеканку, Уилл уплетал передачу так, что Гидеон в соседней камере слышал, как у него трещит за ушами, а Ганнибал Лектер, очевидно, признав несостоятельным план заново заработать доверие эмпата прикормом изящной гастрономией, перестал тратить дивные продукты на приготовление пренебрегаемых блюд. И Абель не мог его винить.