Status quo (ante)

После подъема им с Грэмом измеряли температуру, ненавязчиво следя за тем, чтобы ни один не причинил себе вред градусником, давали время на утренний туалет, проводили обследования натощак. По отдельности, разумеется: Гидеон обыкновенно поднимался в клинико-диагностическую лабораторию на первом этаже, где сдавал кровь, сносил электроэнцефалограммы и совершенно необязательную при стабильности его состояния спинномозговую пункцию. Учитывая то, что галлюцинациями, которые могли бы возникнуть от интоксикации организма, он не страдал, и любых других обоснований считать, что у него может быть гормональный сбой или нейродегенеративная болезнь, не имелось, Абель полагал, что эта процедура была вписана как необходимая мера где-то под предположительным диагнозом и данными о соматическом состоянии почерком его личного заботливого ангела-хранителя. Гидеон не удивлялся мелочности этой мести: «разве Фредерик когда-либо отличался широтой мысли?». После лаборатории его водили по физиотерапевтическим кабинетам здания, в том числе, два раза в неделю приходилось делать рентгенографию пораженных суставов с ревматологом — доктором Викторией Хармон, дамой дородной настолько, что Чесапикский Потрошитель мог бы нафаршировать ее всем содержимым своего холодильника и осталось бы еще место для мешка риса. Сомнительный каламбур про «хамон из Хармон», вертящийся у него на языке каждое посещение, Абель, скрепя сердце, не озвучивал. Ему было слишком хорошо известно, что его остроумию редко отдавали должное, если вообще понимали соль шуток. До того, как оказаться здесь, Гидеон никогда бы не подумал, что медицинский персонал может где-либо быть настолько лишен самоиронии, как какие-нибудь доморощенные музыканты или художники новой волны. Чесапикский Потрошитель же — натура в самом деле творческая — заслуживал того, чтобы хотеть быть им уже одним своим чувством юмора. — …И так, мистер Грэм, я возвысил медсестру Шелл до моего искусства. — Вы съели тюбик мази от ревматоидного артрита ради своего искусства. — Должен был выглядеть больным. А капсаицин в бальзаме достаточно раздражал желудок, чтобы я хорошенько пропотел. Следующим пунктом ежедневной программы были два ритуальных часа врачебного обхода палат по всей больнице, во время которых медики неизменно держались отстранённо, расхаживая вокруг палат как работники зоопарка, а пациенты говорили им, что у них всё нормально, насколько это применимо к психически нездоровым маньякам и насильникам. Крайне редко находились какие-то вопросы или жалобы, нарушавшие традиционный уклад, но если такое случалось, врачи или их помощники всё старательно заносили в папку с историей болезни пациента, замещавшую всем содержавшимся в личном питомнике для психов Чилтона удостоверения личности. Инвалидное святейшество Фредерика Абеля и Уилла удостаивало своим присутствием столь же часто, как солнечный свет, то есть, предпочитало не показываться в их подвале, и никаких врачей к ним вне часов терапии не пускало, таким образом, поместив их под специфический подвид режима наблюдения «А», а именно — свою собственную эксклюзивную опеку. В блоке «С» Гидеон с соседями находились на более либеральном «В» режиме, и их время от времени даже выпускали в зал дневного пребывания на культ-терапию с настольными играми в наручниках (шашки, шахматы, домино, никаких карт), киносеансами (спорт, документальные фильмы и смазливые мелодрамы, из тех, что наверняка смотрел сам Чилтон в обеденный перерыв) и книжным клубом с участием зачитывающего вслух персонала и последующим совместным обсуждением глав, никогда, в отличие от собраний интеллигенции Джиссупа, не переходившим в перебранки и использование томиков литературы в качестве оружия. Возможно, сказывалось то обстоятельство, что книги для чтения по интересам в балтиморской лечебнице подбирал не медперсонал, уполномоченный вынудить усваивать правильные мысли из книг, в связи с чем у читавших не возникало желания разнообразить нудную кормежку отрыгнутым медсестрами и медбратьями некоторыми личными комментариями. На новом месте Абель скучал по книгам. Раньше, когда он был славным пай-мальчиком, ему разрешалось читать, более того — он почти заслужил право ходить в библиотеку на верхних этажах, так что, выдавливая глаза сестре Шелл, мысленно расставаться с перспективой этой привилегии ему было жальче всего. Теперь же ему не давали даже очки для чтения газет. Терпя лишения, Гидеон вспоминал передававшиеся по всей больнице из уст в уста легенды о блоке «А», местном Элизиуме, в котором располагались отделения для спокойных больных, где якобы стимулировались их социальная активность, самообслуживание, самодеятельность и самоуправление. Поговаривали, что проживавшие там счастливцы даже носили свою одежду. В эту байку лично Абель не верил, но точно знал, что выздоравливавшие больные широко привлекались к лечебному труду. Гидеон как-то раз бывал в мастерских, хоть это и не разрешалось в его положении — в лечебно-трудовые цеха при больнице допуск получали только те, кому определили режим «С». Но в то время ему удалось достаточно усыпить бдительность предшественницы Чилтона (славная мадам Ганн, даже жаль, что из-за его маленькой полуночной шалости ей пришлось расстаться с должностью), а к самому Фредерику (тогда еще его питавшему тщеславные надежды лечащему врачу) втереться в доверие и заставить устроить небольшую экскурсию, с целью показать Абелю, какие королевские уступки ждут его в случае готовности сотрудничать. На взгляд человека извне такой щедрый жест доброй воли и снисхождения показался бы наверняка смехотворным, если не унизительным, но в мире заключенных самореализация, поддерживавшая мозг в деятельном состоянии и позволявшая забываться в иллюзии свободы хотя бы на несколько минут, являлась самой ценной валютой. И ничто так не вселяло уверенность в своих силах, не улучшало самочувствие и не приносило моральное удовлетворение, как несложный ручной труд. Поэтому пяток особенно сговорчивых психопатов получал возможность старательно плести, шить или даже изготавливать игрушки (что в случае с педофилами смотрелось особенно иронично), в зависимости от склонностей. Абель не знал наверняка, пытался ли Чилтон так же, как и его, соблазнить Грэма работой в мастерской, но полагал, что из скупого ассортимента всех возможных предложений Фредерика, этот дар был бы единственным по-настоящему искушающим упрямого профайлера пойти на сделку (от книг и прочих подношений Уилл воротил нос, несмотря на все направленные на него интенсивные ухаживания, сопровождавшиеся заискивающей нервной улыбочкой). А ведь может быть, если бы он согласился, Фредерик бы даже великодушно позволил ему, как любимчику, сохранять свои поделки, и Грэм повесил бы над кроватью какой-нибудь ловец снов, в паутину шнурков которого попадали бы все отрезанные человеческие уши. — А что мне терять? Вы знаете, где я и знаете, как я здесь оказался.