Кукольный дом

Темнота. Холод. Кэтрин поёжилась, а после открыла глаза. Бесячее солнце светило сквозь приоткрытые шторы, которые какая-то тварь снова раздвинула. Сколько бы Пирс ни закрывала их, даже гвоздями прибивала к полу и раме, каждое утро была одна и та же картина. Вздохнув, она проделала обыденный ритуал. Сначала посмотрела на часы: так снова было девять утра, и стрелки методично продолжали свой бег, издавая раздражающее тик-так, тик-так. Дальше взгляд опустился на прикроватную тумбочку, где уже лежали две таблетки обезбола и рядом стоял стакан с водой, чтобы их запить. — Тик, мать их, так. Как заботливо-то, — процедила Кэтрин, сбрасывая таблетки на пол. Те со стуком откатились под кровать. Сегодня она справится как-нибудь сама. Подняв себя с постели, она подошла к шкафу и рывком распахнула дверцы. Ей нужно было выйти. Не город манил пустыми улицами, а тишина в доме. Она давила на плечи, заставляла вслушиваться в шорохи, которых не было. В этом измерении Кэтрин была единственным источником звука, не считая проклятых часов. Выбрав черные джинсы и простую майку, она начала одеваться. Быть человеком — значит тратить десять минут на то, что раньше занимало секунду. Быть человеком — значит заклеивать порезы пластырем и надеяться, что они не загноятся. В этом стерильном Аду даже бактерии, кажется, работали по расписанию. Застегнув куртку, Кэтрин на мгновение замерла перед зеркалом в прихожей. Она тут же отвела взгляд. Она знала, что там увидит: бледную женщину с темными кругами под глазами и застывшим страхом в зрачках. Кэтрин Пирс не имела права так выглядеть. Она решительно толкнула входную дверь. Город встретил её привычным безмолвием. Солнце стояло в той же точке, что и вчера, и позавчера. Ни птиц, ни ветра. Только ровные ряды домов и безупречно чистый асфальт, на котором ещё вчера она лежала в луже собственной паники. Кэтрин направилась в сторону торгового квартала. Ей нужно было что-то, что поможет заглушить тиканье часов в голове. Алкоголь или новая пара обуви — неважно. Главное — не стоять на месте. В торговом центре пахло пластиком и новой одеждой. Кэтрин шла по залам, чеканя шаг, стараясь не смотреть в огромные витрины. Но любопытство и старая привычка оказались сильнее. В отделе вечерних нарядов она зацепилась взглядом за тёмно-синее платье. Она зашла в примерочную. Шелк скользнул по плечам, холодный и приятный. Кэтрин подняла глаза к зеркалу, чтобы оценить крой, и мир покачнулся. Вместо современного бутика в зеркале отразились тяжелые дубовые панели. Запахло не парфюмом, а старой пылью и гарью. Из глубины зеркального коридора на Кэтрин смотрела она сама, только на пятьсот лет моложе. На Катерине было то самое платье, в котором она возвращалась домой в Болгарию. Ткань на груди темнела, пропитываясь чем-то густым. — Нет... — выдохнула Кэтрин. Она отшатнулась, но отражение не исчезло. Она видела, как за спиной её двойника открывается дверь, за которой лежала её убитая семья. Кэтрин закричала, срывая голос, и начала лихорадочно сдирать с себя синее платье. Ей казалось, что оно липнет к коже, как сырая кровь. В приступе паники она схватила ножницы для ткани и принялась кромсать всё, до чего могла дотянуться. Шелк, кружево, атлас — всё превращалось в ошметки. Выбежав на улицу в одном белье, она неслась по асфальту, пока легкие не начало жечь. Споткнувшись, Кэтрин рухнула, проехавшись коленями по гравию. Боль была ослепительной. Она сжалась в комок на середине дороги, закрыв глаза. — Хватит... пожалуйста, хватит... Мир под ней начал растворяться, уходя в привычную пустоту.

***

Девять утра. Снова.

Солнце слепит глаза через щель в шторах.

Голова готова расколоться на части.

Кэтрин открыла глаза.

БОЛЬ.

Колени ныли так, словно их проткнули раскаленными спицами. Она медленно повернула голову к тумбочке. Стакан воды. Две таблетки. — Спасибо, Катерина. Ты всегда была предусмотрительной стервой, — прохрипела она, закидывая обезболивающее в рот. Она не помнила, как вернулась. Не помнила, как клеила пластыри, которые теперь белели на её ногах. Должно быть, сработал инстинкт выживания: она всё сделала в беспамятстве, прежде чем отрубиться. Это было единственное логичное объяснение. Утро повторилось до последнего жеста. Счёт до восьми. Холод пола. Газета. Остывший кофе. Кэтрин старалась быть осторожной. Сегодня она не пойдет в магазин. Сегодня она просто будет сидеть в гостиной и слушать музыку. Она включила проигрыватель. Спокойная мелодия должна была усыпить её страхи, но через несколько минут музыка начала замедляться, превращаясь в искаженный гул. Температура в комнате упала. Кэтрин почувствовала: диван под ней больше не мягкий. Она открыла глаза. Она сидела в карете. Экипаж подбрасывало на кочках. Кэтрин рванула дверцу и выпрыгнула наружу, покатившись по жухлой траве. Ночной лес Болгарии обступил её со всех сторон. Луна висела над деревьями, как бледный череп. — Это грёбаный, мать его, сон! — шептала она, прижимаясь спиной к шероховатому стволу дерева. Вдалеке послышался стук копыт. Из темноты вынырнула карета с гербом, от которого у неё внутри всё заледенело. Майклсоны. Страх гнал её вперёд. Кэтрин бежала через колючие кусты, ветки хлестали её по лицу, раздирая кожу. Она видела огни своего дома и знала, что там её ждет смерть, но ноги сами несли её туда. Она вбежала в комнаты, перешагивая через тела, и в этот момент чья-то тяжелая рука легла ей на плечо. — Добегалась, — раздался мужской голос. Удар в затылок был такой силы, что мир лопнул, как перезревшая ягода. Тьма. Пустота. И навязчивое, бесконечное тиканье часов, пробивающееся сквозь небытие.

***

Девять утра. Третий раз. Или тридцатый? Кэтрин не открывала глаза. Она слушала. Тик-так. Тик-так. Этот звук теперь казался громче пульса. Она медленно потянулась к тумбочке, уже зная, что пальцы коснутся прохладного стекла. На этот раз рядом с таблетками лежал рулон чистого бинта. — Ты издеваешься надо мной, — прошептала она в пустоту, глотая таблетки без воды. Горло царапнуло, но физическая горечь была почти приятной: она доказывала, что Кэтрин еще чувствует хоть что-то, кроме липкого страха. Она села на кровати и посмотрела на свои ноги. Бинты на коленях были наложены идеально. Слишком идеально для человека, который вчера в панике терял сознание от удара по голове. Кто-то заходил в её спальню. Кто-то касался её кожи, пока она была в беспамятстве. Эта мысль была хуже любого призрака Майклсонов. Кухня встретила её тем же запахом старого кофе и стерильной чистоты. Кэтрин двигалась как заведенная кукла. Чайник. Газета. Взгляд на заголовок, который она выучила до каждой запятой. Она пыталась зацепиться за быт, как за якорь. Если она будет делать всё правильно, если она не пойдет в магазин и не выйдет из дома, возможно, этот круг не закончится кровью. Проклиная, от злости и бессилия, Гилберт, она начала мыть посуду. — Попадись мне эта Елена с её грёбанным зельем... — прошипела она, усерднее натирая тарелку. — Я вырву ей сердце и заставлю смотреть, как оно догорает. Вода была почти обжигающей, но Кэтрин не убавляла напор. Ей нужно было смыть с себя ощущение чужих рук, которые бинтовали её раны. Она взяла тарелку и начала тереть её полотенцем. Снова и снова. До скрипа. До того, чтобы в отражении фаянса не осталось ничего, кроме белизны. — Тебе помочь? Голос был мягким, почти заботливым. Женским. Кэтрин замерла. Сердце, казалось, пропустило удар, а затем забилось в самом горле. — Нет. Сама справлюсь, — машинально ответила она. Голос прозвучал чуждо, словно она просто прочла строчку из забытой пьесы. Только через секунду до неё дошло. В этом городе нет людей. В этом доме нет никого, кроме неё и её персональных демонов. Но этот голос не был хриплым шепотом из прошлого. Он звучал реально. Здесь, в метре от неё. — А раньше ты не любила убираться, — голос стал ближе. Кэтрин почувствовала движение воздуха за спиной. Пахнуло чем-то знакомым: не гарью, не старой пылью, а чем-то цветочным. Вербена? Нет, что-то другое. — Раньше в этом не было необходимости, — Кэтрин медленно поставила тарелку на полку. Её пальцы дрожали, и фарфор едва слышно звякнул о соседнюю чашку. Она не хотела оборачиваться. Она знала правила этой игры: посмотришь на призрака, и реальность рассыплется. Начнется лес, кареты, трупы... Она выключила воду. Тишина в кухне стала вакуумом. Кэтрин сделала шаг в сторону, надеясь проскользнуть к выходу, но на её плечо легла ладонь. Пальцы были теплыми. Настоящими. Это стало последней каплей. Кэтрин сорвалась. Она не обернулась, не закричала, она просто бросилась вон. Вылетела из кухни, пронеслась через прихожую, едва не запутавшись в полах шелкового халата. Балетки скользили по паркету, но она не замедлялась. Холодный воздух улицы ударил в лицо. Кэтрин бежала по идеально ровному асфальту, не разбирая дороги. Плевать на бинты, плевать на то, что она в домашней одежде. Страх, копившийся три круга, вырвался наружу чистым, первобытным адреналином. — Почему ты бежишь от меня, сестра? — голос догнал её прямо в ухе, хотя вокруг были только пустые окна домов. Кэтрин резко затормозила, едва не упав. Она стояла посреди улицы, тяжело дыша. Легкие горели. «Бежать! Да куда тут убежишь?» — пульсировала в голове мысль. Она была в клетке, и прутья этой клетки теперь начали разговаривать с ней. В десяти шагах от неё, прямо из утреннего тумана, соткалась фигура. Её сестра. Та же Катерина, которой она когда-то была, в ночной рубашке, со спутанными волосами. Но на ткани расплывались свежие, алые пятна. — Остановись. Ты всегда убегала. А платить пришлось нам. — привидение улыбнулось. Зубы были испачканы красным. Кэтрин почувствовала, как подгибаются колени. Шок боролся с ужасом, и ужас побеждал. Она снова сорвалась на бег. Пыталась свернуть за угол, но на каждом перекрестке, у каждой двери её ждала та же фигура. — Ты помнишь, как мы умирали? Я помню всё. — раздалось прямо перед её носом. — Что тебе нужно?! — закричала Кэтрин. Она попыталась затормозить, но ноги запутались в подоле халата. Она рухнула на землю, обдирая ладони о гравий рядом с тротуаром. — Ничего. Только чтобы ты посмотрела мне в глаза. Хотя бы раз. — сестра стояла над ней, холодная и равнодушная. — Твоё спасение стоило нам жизни. Каждый твой шаг оставлял за спиной труп. Крик сестры перешел в ультразвук, сверлящий мозг. Кэтрин сжалась в комок, закрывая уши окровавленными ладонями. Боль в коленях, боль в руках, крики в голове — всё смешалось в одну черную воронку. Она молилась о том, чтобы наступила темнота. Чтобы этот круг наконец закрылся. Глаза закатились, и мир привычно погас.

***

Девять утра. Да твою ж мать! Опять эти девять утра! Кэтрин открыла глаза и первым делом рассмеялась. Сухой, надтреснутый смех царапал горло, но остановиться она не могла. На тумбочке стакан и таблетки. Руки и ноги аккуратно перебинтованы. — Ну давай, — прохрипела она, глядя в потолок и обращаясь то ли к себе, то ли к пустоте. — Бинтуй меня полностью. Катерина, ты всегда была фанаткой порядка, но это уже перебор. Она была уверена, что это она сама. Должно быть, вставала ночью, в бреду или в беспамятстве, и готовила всё к утру. Память в этом месте работала скверно: она крошилась, оставляя в голове лишь белые пятна. Кэтрин списывала это на шок. «Я просто не помню, как достала бинты. Наверное, нашла в аптечке в ванной. Где-то же тут должна быть аптечка», — убеждала она себя, хотя ни разу её не видела. — Через неделю я проснусь грёбаной мумией в этом саркофаге, — пробормотала она, с трудом сглатывая таблетки без воды. — Сама себя забинтую и сама же забуду. Она встала, чувствуя себя столетней старухой, и побрела на кухню. Автопилот: щелчок чайника, шорох газеты. Кэтрин даже не посмотрела в сторону холодильника. Она не заметила, что продуктов в нём стало больше, а на полке откуда-то взялась её любимая марка виски. Ей было плевать. Реальность превратилась в заезженную пластинку, которая вот-вот должна была треснуть. — Кофе для сумасшедшей, — Кэтрин плеснула в чашку темную жидкость, но руки дрожали так сильно, что половина вылилась на стол. — Кэтрин Пирс, великая манипуляторша, королева побегов, сидит на кухне в Аду и надеется, что сама не забыла положить себе сахар. Она бросила взгляд на бутылку виски. Завтракать не хотелось. Хотелось вычеркнуть этот день из памяти раньше, чем придут призраки. Напиться и отключиться, пока «автопилот» снова не перебинтовал ей раны. — За перезагрузку, — салютовала она пустоте стаканом. Первая порция обожгла внутренности. Кэтрин подошла к окну, ожидая увидеть привычное солнце, но замерла.

Небо.

Оно больше не было ярко-голубым. Тяжелые, иссиня-черные тучи набухали прямо на глазах. Ветер, которого раньше не существовало в этом вакууме, ударил в стекла так, что дом вздрогнул. Стаканы на полках задрожали, один сорвался и вдребезги разбился о пол. — Ого, — Кэтрин сделала еще глоток, криво усмехаясь сквозь легкий хмель. — Кажется, настройки погоды в этом Аду наконец-то сломались. Кто-то пролил кофе на пульт управления? Мир вокруг неё начал шелушиться. Погода портилась неестественно быстро, превращаясь в бесшумную фиолетовую бурю. Кэтрин прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как вибрирует весь город. Ей казалось, что это всего лишь очередной масштабный глюк её гибнущего разума. — Давай, — прошептала она. — Разрушай всё! Мне плевать... Бутылка любимого виски закончилась как-то слишком быстро, и Пирс решила пополнить свои запасы. Накинув поверх шёлкового халата кожаную куртку, она подошла к двери и, распахнув её, замерла на пороге. Мир за пределами дома больше не был пустой декорацией. Фиолетовые тучи низко нависли над городом, но под ними кипела жизнь. По улице, которую Кэтрин привыкла видеть мертвой, ехали машины, шурша шинами по асфальту. Куда-то спешили люди, пригибая головы и кутаясь в плащи, стараясь поскорее скрыться от надвигающегося шторма. Слышались далёкие отголоски сирен, шум моторов и чьи-то выкрики. Кэтрин стояла неподвижно, всё ещё сжимая в руке пустую бутылку. Шок от того, что её личный Ад внезапно наполнился обыденным городским шумом, был сильнее любого призрака. Она смотрела на этот поток жизни, не в силах сделать и шага, чувствуя себя лишним элементом в этой внезапно ожившей картине. Небо окончательно потемнело. Первая тяжелая капля сорвалась вниз и упала прямо на зарёванную щеку Кэтрин. Она вздрогнула, но не отвела взгляда от улицы. Это была просто вода. Обычный дождь в обычном городе. Или она просто перебрала лишнего?