Лед и пламя

Мерно тикали часы в лаборатории, мерно вторили им в такт падающие капли питательного раствора, подававшегося по трубке в горло лежащего без сознания Кристиана. Рядом один из юнов, работавших над секретным проектом, склонился над письменным столом и, то и дело бросая взгляд на склянку с фиолетово-пурпурной жидкостью, заполнял большой и подробный бланк. Отчет для легата, копия — Каруну. Все как нужно, все законно и одобрено Советом. Только почему-то на душе у юна было мрачнее, чем в подземельях храма Удас. Встав из-за стола и с резким звуком задвинув стул, юн подошел к Кристиану. Центурион был бледнее, чем всегда, кровопотеря дала о себе знать, пусть и вовремя остановленная. Все раны аккуратно зашиты, перевязаны бинтами, тело освобождено от брони и повсюду к коже, словно черные пиявки, крепятся провода. Глубокое дыхание говорило о том, что подопытный в хорошем состоянии, и можно проводить завершающую процедуру. — Как же это все просто у них. Узнал — убрать, помнил — забыть, — юн с отвращением взболтнул жидкость в склянке и в глубине фиолетовой дымки заиграли-заискрились блестинки, живое воплощение чужой судьбы, — Айр, ты вообще знаешь, что за воспоминания подсунут нашему бывшему коллеге и прекрасному центуриону? — на свое имя обернулся из дальнего угла лаборатории второй целитель, — Ты бы отдал все, только бы не прожить такую жизнь, Айр. Но у нас нет выбора, и от этого мне тошно, и я бы тоже выпил бы чего, чтобы забыть, к какому делу оказался причастен. — Зелье забвения в таверне у Нелсена возьмешь после работы. Он варит отли-и-чное зелье, главное, не перебрать, — усмехнулся Айр, не приняв в душу порывы своего сотрудника, — И давай уже начинать, Саим, за задержки по головке не погладят, а того и гляди, выговор в общем кругу устроят. Саим, понимая, что бесполезно говорить о таких вещах с тем, кто преданно верен работе и Совету Каруна, оперся о металлический край стола и снова взглянул на подопытного. Через час, может, чуть меньше, он больше никогда не вспомнит ни своего легиона, ни рабочего кабинета, оборудованного под жилую комнату, ни вкус сладостей, что часто покупал в лавке около базара, ни своего друга, белобрысого жреца Айлиса. Никогда не узнает, что он выжил, что его практически вернули из эфира, ведь последнее, что Кристиан видел в сознании, это их поражение, окончательное и бесповоротное, где целитель, не жалея жизни, боролся за оказавшуюся обманными миражами идею. Юн даже не мог сказать об этом волшебнику, да и смысла не было. Живым или мертвым, скоро он забудет его навсегда. И не от того ли было так мрачно на душе Саиму, что видел он однажды то, чего не следует, то, как обнимал Айлис друга, прижимая к стене, словно не в силах отпустить на эту, последовавшую утром, битву. Зелье влилось в приоткрытый рот центуриона, полностью, до последней капли. «Отцепляй» — скомандовал Айр, и Саим с радостью отлепил с бледной кожи черные провода-пиявки, задержавшись взглядом на оставшихся после них покраснениях. Часы в углу пробили пять вечера, заставив вздрогнуть. — Два часа до конца работы, — заметил Саим, и, стараясь придать голосу безразличность, добавил, — Час до окончательной трансформации воспоминаний. — Надеюсь, ты не прогадал с дозой снотворного. Все уже подготовлено, и, до того как его привезут на место, подопытный должен спать. — Доза рассчитана точно, Айр, я не первый век этими вещами занимаюсь. Юн вернулся к наполовину заполненным бланкам и взял в руку перо. Но формальные мысли в голову не шли. Отвлекающая закатно-рыжая полоса света падала на столешницу, перечерчивая бланки, и заставляла устремить невидящий взгляд на стрельчатое узкое окно, куда-то сквозь зеленые листья растущих в саду деревьев. Прощай, Кристиан. Hosçakal. *** Утро захватывало свои права в Ферноне, и все живое просыпалось, готовясь к новому дню. Красноволосый волшебник, разлепив глаза, сел в кровати, пялясь в оклеенную зелеными обоями стенку, и зевнул. Тяжесть в голове ясно говорила о буйно проведенной ночи, в горле пересохло, а щебет птиц с улицы казался слишком громким. Кое-как встав и доползши до кухни, асмодианин жадно отхлебнул воды прямо из графина и плюхнулся на стул, жалобно скрипнувший под ним. — Ну здравствуй, дерьмовое утро, — сказал он сам себе и начал разматывать бинты, перехватывающие грудную клетку. Болеть ничего не болело, но если их зачем-то замотали, значит было нужно. Неужели он вчера столько выпил, что умудрился поцапаться с кем-то до дуэли? Ах да, Алекс. Кажется, он при нем посмел обнимать какого-то убийцу. «Идиот ты, Сатэель, полный идиот». С этой мыслью волшебник, ранее носивший имя Кристиан, швырнул грязные бинты в угол и отправился в комнату в поисках одежды. ***

Венец золотой изгнания Мы сами себе пророчили. ©

Тихий шелест листьев на деревьях наполнял безмолвную тишину аллеи. Ветер то налетал, играя с ними, качая безжалостно ветви, то внезапно пропадал, и тогда тишина становилась более явственной, звенящей. И в этой тишине вдруг абсолютно чужеродным звуком послышались шаги. Вторгаясь в царствие природного хаоса, по траве, проросшей сквозь песок, шел Сатэель. Шел вперед, не зная куда, и как он здесь очутился. Но благостное чувство на душе не покидало его, заставляя идти, словно ниточками тянуло в одну, определенную сторону. Мы победили в этой войне против всего мира. Мы победили тем, что проиграли. Я, сам того не зная, сделал выбор еще много времени назад, и лишь шел по тропе, прокладываемой самому себе, как и сейчас иду босиком по этому мягкому песку, и травинки цепляются за когти, словно не пуская вперед. Так и на том пути в неимоверных количествах взращивали мне терновник, цеплявший меня, наносящий болезненные ссадины, не пускавший вперед. И сложно не чувствовать благодарности тем, кто садил его. Ведь теперь я могу полностью оценить, насколько незначительны препятствующие мне травинки под ногами. Деревья расступились, и в просвете растительности показался берег моря. Желтый песок, волны, с шумом накатывающие на берег, крики птиц, носящихся над водой, и рядом со всем этим великолепием возвышающийся прекрасный дом. Его почти не было видно, ибо сад, заполненный цветущими деревьями, скрывал первый этаж. Ограды не было, да и от кого ограждать владения на кусочке земли, названном «островом»? Вокруг только бескрайнее море и плотный энергетический барьер, где-то там, вдалеке, словно тюремная решетка ограждающий от остального мира. Сатэель улыбнулся свету, заливающему все вокруг и шумно плещущемуся морю, и упал на колени в мягкий песок, зачерпнув его руками и просеяв сквозь пальцы. Ветер трепал его алые волосы, забирался под свободную, перехваченную поясом, тунику, и был приятным и теплым. — Это наш мир, Эль, — плеч волшебника коснулись руки, столь родные и желанные, что красноволосый склонил голову и коснулся одной из них щекой, прижавшись, — Навсегда наш. Я ждал тебя и верил, что мои мольбы коснутся сердца Владыки Иллюзий. Спасибо тебе за терпение и мужество в пережитом кошмаре. Рейн присел рядом, а затем и лег на песок. Тонкая светлая шелковая рубашка оттеняла его загорелую кожу, а волосы словно стали еще чернее. Положив голову на колени Сатэелю, он устремил взгляд вдаль, на горизонт, где не кончалось никогда море. — Мы потеряли все, Рейн, — я рассмеялся, запуская пальцы в пряди волос элийца, — Мы потеряли все! И не знал я, что это настолько прекрасно и восхитительно, потерять все, чтобы получить целый свой мир. И тебя... Вечером они сидели в саду, за бутылкой пьянящего вина делясь впечатлениями, чувствами и просто безмолвными признаниями. С берега доносился шум моря, ароматы трав уводили в сладкие грезы, а вскоре накрывшая остров ночь подарила двоим любящим друг друга даэвам целую россыпь звезд в темном небе, сверкающих, словно яркие алмазы на черном бархате. Сатэель и Рейн смеялись, плескались в воде, разбрызгивая отражения звезд и обнимали друг друга, целуя и лаская, прямо на песке, больше никого не боясь и не ожидая расправы. Они забыли понятия «время» и «война», навсегда изгнанные из Мира, но навечно обретшие возможность любить и быть вместе.