Лед и пламя

Да, я ещё вернусь. Когда-нибудь. Когда — не знаю. Может быть, не скоро. А ты не жди, не знай. Ты просто будь. Как дальний свет. Как тайна. Как опора.

Тёмный коридор тянулся нескончаемым тоннелем, словно пролегал подо всеми поселениями Атреи. Поворот за поворотом, пара ступенек вверх, несколько вниз, и затем снова вверх, и опять повороты. Сатеэль так же покорно, как и в предыдущие дни своего пребывания в заключении, ступал по каменному полу, опустив голову, но нарочно стуча каблуками, пытаясь хоть этим как-то оживить апатию, захватившую его душу. Резкий звук радостно отлетал от высокого потолка и стен, раздражая безмолвного, шедшего впереди. Эль шёл и нервничал, посчитав, что в этот раз, спустя столько времени, его уж точно ведут на допрос. Возможно, именно сегодня он попадёт в застенки храма и познает весь ад, так красочно расписываемый никогда не бывавшими там даэвами. Те, кто побывал, или сходили с ума, или следом, после пыток, шли на казнь. Мысли медленно перетекали от предположений, чего от него будут добиваться, до вопросов, какими конкретными способами это станут делать. Только бы не трогали спину, то место, откуда из эфира прорастают самые настоящие и живые крылья, маг этого просто не выдержит. Впрочем, как и многие другие асмодиане и элийцы, старающиеся оберегать верхнюю область спины. И палачи об этом прекрасно осведомлены. Но есть ли информация, нуждающаяся в сокрытии? Тайны легиона? У всех на виду. Причина передачи плана осады элийцам? Не Эль первый совершил в Атрее подобное, наверняка, повод не станет шокирующим, если они и узнают о нём. Смысл страдать от мучений просто напросто исчез, осталось пульсирующее болью в голове «всё равно» и воспоминания о словах Алекса, единственные, дающие силу продолжать бороться. «Я убью тебя, Рейн, когда найду. Потом себя. Нам здесь места нет, мирное существование закончилось. Так ли плохо обрести эфирные неуязвимые тела и быть вольными призраками? Зато больше никто не разлучит нас и не накажет за нарушение глупых выдуманных законов». Эль оступился на очередной лестнице и чуть не упал, затормозив и заработав этим грубый окрик конвоира. «Хотя нет, я найду для нас заброшенный угол планеты, где времена года будут друг за другом сменять друг друга. Где зимой мы сможем наслаждаться белым снегом и ранними закатами, а летом не спать всю ночь, слушать пение цикад на берегу реки и рассматривать искорки эфира в тёмном небе». Сорк покачнулся и опёрся о стену, тяжело дыша, рассматривая стремительно завертевшийся мир. Казалось, ещё шаг, и пол уйдёт из-под ног. Но настолько сильным было желание очутиться где-нибудь не здесь, подальше от сырых подземелий, что Сатэель насильно заставил себя идти дальше, надеясь потерять сознание от насилия над измождённым организмом. Чуда не произошло, головокружение продолжало мучить вместе с навязчивыми мыслями. «Если твоя жизнь наладится, я буду счастлив». Эль, мимоходом вспоминая слова Алекса на одном из последних свиданий, вошёл в слишком яркую после полумрака коридора комнату и остановился. Медицинский кабинет, похожий на тот, в котором он очнулся после ранений и ареста, никак не вязался с образом пыточной. Хотя, кто их, храмовых, знает... Сорк быстрым взглядом окинул обстановку, отмечая странное, на вид обычное мифриловое, кресло с множеством проводов и странным свечением около нескольких незнакомых ему чёрных предметов. На полках стояли в ряд множество пузырьков, можно было даже принять один из углов комнаты за алхимическую лабораторию. Двое даэвов суетились, смешивая различные жидкости, третий расправлял провода около кресла, что-то подключая, подкручивая, лёгким свечением заряжая чёрные коробки. Все присутствующие были одеты в точно такую же форму безмолвных, и лица их скрывали маски. Сорк ощутил, как апатия сменилась волнением. Скорее, даже не волнением, а страхом непознанного, необычного. И познать предстоящее желания не возникало. — Что застыл? — Эля пихнули в спину, заставляя сделать шаг вперёд. Один из даэвов обернулся к заключённому и заметил конвоиру: — Ты сначала кандалы с него сними, потом толкай, я тебе как со связанным работать буду? Недовольно хмыкнув, мужчина обошёл Сатэеля и отточенными движениями провернул ключ в замке, убирая оковы в свой эфирный куб. Затем снова заставил идти к жуткому агрегату. — Садись, — чёткий приказ стальным безэмоциональным голосом. Вариантов не оставили никаких, да и не было их, этих вариантов, ещё с момента неудачной попытки сбежать. Но так хотелось, чтобы хоть словом обмолвились о грядущей судьбе, ведь ничего не страшит хуже неизвестности. Маг выдохнул, собирая оставшуюся волю и моральные силы. Будь что будет, Алекс не предаст, он обещал, он... «До сих пор любит меня?», эта мысль в голове появилась слишком неожиданно, и Эль, сжав освобождённые от металла руки в кулаки, рывком преодолел оставшееся расстояние и самостоятельно сел на жёсткое холодное сидение. — Пытать будете, да? — с лёгким сарказмом задал даэв риторический вопрос, наблюдая, как очередные кандалы, уже в виде ремней, охватывают его запястья, защёлкиваются, прижимая руки к подлокотникам кресла. В конце приготовлений на шею лёг ремень, заставивший выпрямиться и нервно сглотнуть, оковы плотно зафиксировали тело в определённом положении, не давая даже повернуть головы. Все действия сопровождала тишина и стук закрывшейся за сопровождающим двери, — Не сбегу я... — добавил сорк чуть тише и всё же попытался дёрнуть зафиксированной рукой, прочувствовав надёжность креплений. — Знал бы ты, как тебе повезло, парень, — внезапно произнёс один из возившихся с зельями, — Ну очень повезло! — Эль наблюдал из-под сползшей на глаза чёлки, как жидкость, мерцающая синеватыми искрами сливается с чем-то густым и серебристым, взбалтываясь в пробирке мощной рукой алхимика и становясь новым веществом с бордово-золотыми переливами. Создавалось ощущение, что безмолвный абсолютно искренен, на издевательство его интонация не походила ни капли. Но в чём же здесь везение? Изощрённый способ пыток, или просто эксперименты над беспомощными заключёнными, последнее вполне будет в духе таких организаций, как храм. — Повезло? — Эль прикрыл глаза, облизнув пересохшие губы. Слова будто застревали в горле, перехваченном ремнём, — Потерять то, что вы не имели права у меня отнимать, это везение? — злость внезапно нахлынула, ровно за фразу уничтожив полностью моральный барьер и остатки контроля, — Надежду на жизнь, светлое будущее, права любого асмодианина, да вам это простая игра, отнимать ценное и дорогое! Тихий треск раздался над ухом и Сатэель не успел даже осознать, что его произвело, как тело пронзила резкая боль. Не сдержав стона он выгнулся, насколько позволяли оковы, напрягшись и почувствовав, как мышцы на мгновение парализовало. Второй безмолвный, волшебник, не сказал ничего, но заставил охваченного гневом подопытного замолчать при помощи электрического разряда. Затем подошёл к Элю и, так же молча, словно не асмодианин, а бездушный призрак, начал подцеплять свисавшие провода к голове заключённого. Длинные толстые жгуты казались живыми, по крайней мере, каждый из них вполне самостоятельно впивался в кожу и срастался с ней, заставляя тело сорка вздрагивать от боли. Один за другим все проводки стали единым целым с Сатэелем и засветились равномерным фиолетово-синим цветом, так контрастирующим с яркими алыми волосами.

Откуда не приходят — я приду. И то, что не находят, — я имею. Пусть всё, что есть, похоже на беду Я всё на свете выдержать сумею.

«Рейн, я... Я выдержу, правда. Не страшно, это не раскалённое железо и не бесконечная пытка ожогом, это даже не ломка крыльев. Знаешь, как ломают крылья? Жутко, накрывает ощущением безысходности. Когда нет выходов — смерть, каково быть запертым в глухой тёмной яме бытия, и никогда не выйти из неё, сдерживать в душе эмоции, и никогда не рассказать о них, не выплеснуть...» — Пей! — требовательный голос прервал мысли и губ коснулось холодное стекло, отказаться невозможно, пришлось проглотить насильно заливаемое в рот мерзкое и вязкое зелье, — Начинай! — следующая команда прозвучала для напарника. Рядом глухо зашипело, Эль почувствовал сильное магическое поле. Да что там рядом, его самого тут же окутало им. Слишком чужое, слишком мощное для обычных воинов, пусть и высшей ступени мастерства. Но сила ничего не сметала на пути, она мягко, тонкими струйками текла по жгутам-проводам, пронизывала даэва, заволакивала мозг. Странные ощущения, описания которым сорк дать был не в состоянии, притупили боль и вызвали ещё больше эмоций. Эмоции просились наружу из души, цепкие, словно лозы, вьющиеся по стенам домов Фернона, колючие, как розы в саду, твёрдые и холодные, как камни, омываемые волнами зимнего моря. Хотелось сжать их в комок, погрузить в самую глубину пальцы, мять и рвать. Но руки безвольно лежали прикованными к металлическим подлокотникам, вся еле сдерживаемая страсть проявлялась лишь в подрагивающих опущенных веках Сатэеля. И постепенно перед глазами стало возникать кино. Сложно было назвать это полноценной кинокартиной, будто кто-то склеил сотни эфирных снимков и быстро, издевательски быстро пустил просмотр. Но первый же выхваченный момент заставил Сатэеля сдавленно застонать. «Мама!» Родная фигура, тёплые заботливые руки, порванное платье в заплатках, он так и не успел купить ей хороших нарядов, а ведь с тех денег, что давал Алекс, хватало бы не только на дорогие бары и элитную одежду. Не успел... Запах варёного кано ударил в нос и словно слуховыми галлюцинациями: её голос, зовущий с улицы ужинать, стук тарелок, треск дров под котелком. Маленькие покрасневшие от снега руки с короткими когтями торопливо лепят снежки и кидают в спрятавшегося за деревом противника, противник хохочет и исчезает, выходит из игры словами «Мне домой, уже поздно». Отчаянные попытки матери закутать в шубу, усадить ближе к очагу и заставить проглотить горькое зелье. «Замёрзнешь, Эль, простудишься, и никогда не сможешь стать отважным воином». Стал, сумел, добился красивых чёрных крыльев, иссиня-чёрных, словно беззвёздная ночь за окошком хлипкого домика, продуваемого всеми белусланскими ветрами, окрасил их в ярко-красный, за пролитую кровь элийских захватчиков, за поверженных балауров и заслуженные ранги Бездны. «Бальдр, это сын бедной поварихи из Белуслана, да разве станут ему подвластны стихии в той мере, в какой ими повелевают наши лучшие? Дешёвые фокусы, а не способности». Сложный путь, получив крылья, не потерять их вместе с жизнью, ходить, находить новые открытые просторы, облетать незримое, непреодолимое преодолевать, сживаться с бесконечной болью и смертью, впервые осознать, каково умирать, не успев даже заметить исчезающую вспышку света и тень — душу. Ощущать весь ужас падения после эйфории невесомости и снова взлетать, зная, что смерть опять за углом, за ближайшим эфирным осколком. Неминуема, она заставляет храбро и безумно бросаться на врага, осознание собственного бессмертия при наличии самой смерти опьяняет парадоксом. «Сегодня знаменательный день, Сатэель, вам открыт доступ в Бездну. Докажите же делами, что вы достойный воин Атреи». Бездонная без-дна, нет конца и края, спасительные оплоты-крепости, они стоили крови, пролитой за них, стоили ровно до момента, пока не исчерпали себя, пока сам волшебник не исчерпал своего интереса, противники стали слабыми, острова — изведанными, крылья, сильные и крепкие, несли дальше. Полыхающий огонь озарял трупы, пожирал тела вопящих, лёд пронзал их насквозь, сливаясь с конфликтующей стихией, кибелиски принимали души, возвращая им потерянные тела. Хаос царил на осадах крепостей Келькмароса, измождённая палящим светом башни потрескавшаяся земля услужливо вела к ним альянсы жаждущих сражения элийцев, а небо разверзалось, рождая страшный и уродливый корабль балауров, Дерадикон. И словно раскатистым громом прозвучало слово военачальника «Тиамат». Неясное пока, но навевающее холод и безысходность. «Сражаться, сражаться и не сдаваться, мне не нужно никаких командиров, мне подвластны все стихии, как и вам, и ваши мечи, посохи, чары, силы, разве нам нечего противопоставить этим ящерам?» Алое пламя волос, жаркое пламя, боль, много невыносимой боли, от которой душа тянется к сверкающему потоку эфира, шум, суета, сожжённые деревни мирных жителей, чёткое командование, хрип перерезанного горла, светлое небо над кибелиском, снег, падающий на лицо... Тишина. «Легион Тишины», легион «Падшие». Как низко их адъютант пал, чтобы оправдать название, с того момента пал, как прикоснулся щекой к земле Силентера, защищаемый от мира всего каменной стеной, его гладиатором, его Алексом. Наслаждение, невыносимое наслаждение тишиной, он выносил его, терпеливо, мучительно, в туманном дурмане, где удовольствие сливалось с болью и заполняло душу до предела. С дождями за окном, стучащими по железным подоконникам, с аделловыми сигаретами на столе, на мягком ковре у тёплого камина. Просыпаться и принимать за счастье взлохмаченные чёрные пряди на подушке, и снова бежать, стараясь не задеть открытую бутыль вина около кровати. Тишина, громогласная, наполненная мучениями и жгучим насилием, и последним фрагментом в ней явилось дитя света и тепла. Лето посреди зимы, жаркий песок в снегу Белуслана, и символом тёмно-синий комплект Рудры, будто лишь он его носил, из тяжёлой и грубой ткани, весь пропылённый. Последний фрагмент как начало всех начал, забыть, не знать, стремиться и снова таять, распадаясь на личности, в удушающем тумане бара, в хмеле дорогих вин, строить из себя шлюху, разрываться, ища спасения в забытье и отказе от ответственности, становиться шлюхой нарочно, продавать эмоции за деньги, силы — за пустоту. Всё во имя любви, несправедливые законы сметены, боль расставания навсегда поселилась между двумя сторонами планеты, тоска родилась, чтобы ждать... Страх, ледяным ведром воды страх, он — для встречи совместных рассветов в безлюдных местах, но поздно для покоя. Ошибки совершены. И разорваться бы пополам, но не даст Айон жизни двум половинам, существование это выбор, вправо или влево, логика или чувства, своё или чужое, красное или чёрное, свет или... Тьмы никогда не существовало, тьма это отсутствие света, придёт время и он вернётся, снег растает, ручьи зажурчат среди зелёных берегов, и каллифы покорно лягут к ногам, не конвоирами, а охранниками. Лето... их общее лето, до него лишь бесконечное снежное поле, вязкий снег, и никогда не успеть перебраться на ту сторону, не взлететь, взлетать запрещено, иссяк эфир и смерть поджидает каждым оставленным следом в глубоких сугробах. — Идиоты! — дверь хлопнула, раздался разъярённый голос, — Кому проводился инструктаж?! Почему вы проводите это в сознании?! Он же сейчас сдохнет, да я вам кишки повырываю вместе с яйцами, балаурскую вашу мать! Сатэель слышал ругательства сквозь пелену, как бесполезный звуковой фон, неприятный, но неизбежный. Кино не отпускало, текло через его сознание, унося за собой. Совершенно свежие, от того самые болезненные воспоминания, они полностью лишали сил. И он бы сполз по спинке кресла вниз, но ремни крепко держали обмякшее тело. Кровь, тёплая и солёная стекала изо рта вниз, по подбородку, на высокий воротник туники. Стеклянный взгляд смотрел в никуда, в себя, в свою собственную жизнь, которую так жестоко заставили просмотреть, оценить, понять, как ничтожна она, как безвозвратно ушло беспощадное время. Хорошие мгновения ушли. «Это не страшно, Рейн, не больно, зря они ругаются, я же просто устал, просто хочу покоя, возьми меня за руку, где бы ты ни был, забери с собой. Пусть замолчат. Тишины...». Рукав одежды задрали и Эль успел ощутить укол ледяной иглы. Мгновение — и уже знакомое снотворное-кипяток полилось по венам, смешиваясь с его собственной кровью. Юн, обещавший уничтожить нарушивших инструкцию безмолвных, успокоился, замолчал, прислонившись к стенке, и наблюдал за окончанием процедуры. Капля за каплей эфирное поле выжимало из себя жидкие блестящие кристаллы, собиравшиеся в колбе, через минуту обретавшие насыщенный фиолетовый цвет. Вся жизнь и воспоминания, заключённые в одну бутылку, экспериментальный образец передачи судьбы. Когда провода были отсоединены от головы заключённого, а магическое поле ликвидировано, юн по-хозяйски рассмотрел запечатанную бутыль, протянутую ему безмолвным, и довольно кивнув, спрятал её в куб. Больше от донора не требовалось ничего.

Ты только будь. Чтоб мне об этом знать. Ты только будь. И я смогу вернуться, Я научусь надеяться и ждать, Чтобы тебе однажды улыбнуться.