Out of control

Небо в огне, Весь мир исчезает. Никаких признаков жизни здесь без тебя. Самолеты упадут, Океаны станут выше, Земля перестанет вращаться.

×××

Я открываю глаза от яркого света, бьющего прямо в глаза. Быстро моргаю, но ничего не помогает, поэтому отворачиваюсь, и зажмуриваюсь так сильно, что начинают болеть веки. А вместе с этой болью приходит и другая — всеобъемлющая; словно я вспоминаю о том, что голова будто свинцовая, кости ноют, мышцы тянет, а внутри, судя по ощущениям, кто-то небрежно поменял органы местами. И от осознания того, что сейчас творится со мной, я начинаю плакать. Навзрыд. От чего моя боль все усиливается, однако мне никак не совладать с собой — истерика началась, и прекратится теперь, если только вколоть мне лошадиную дозу успокоительного. Видимо, звуки безутешных рыданий были довольно громкими, потому что через каких-то несколько секунд в комнату врывается Бокуто, а следом за ним брат и сестра Куроо. Котаро опускается на колени так, чтобы быть напротив моего лица, и практически невесомо проводит по моей щеке и шее подушечками пальцев. — Тише, Э-чан, тише, — почти шепчет гуль, и сквозь свои рыдания я слышу, что Бокуто говорит хриплым, судя по всему, от продолжительного плача, голосом. Тоши просто стоит рядом, не решаясь приблизиться хоть на шаг, потому что её пугает сложившаяся ситуация; я знаю это. Где-то неподалёку притаился Куроо, и я совершенно без понятия, о чем он думает. По правде говоря, единственное, что меня волнует — это то, что боль с каждой секундой распространяется по моему телу, охватывая в свои сети, полностью парализуя меня. В какой-то момент ко мне приходит осознание, что это конец. Всё. Последние минуты моей жизни. Я даже не боюсь, честно. Единственное, что меня расстраивает, так то, что я не смогу даже сказать Бокуто, как я его люблю. Не смогу попрощаться с тетей, которая растила меня все это время. Которая посвятила мне всю себя — вместо высшего учебного заведения на работу, чтобы нам было на что существовать. Которая вложила в моё воспитание всю душу. Я прекрасно помню, как Ясуко вела со мной долгую и немного нудную беседу о поведении, когда ей позвонили из школы, и сообщили, что я подралась с одноклассницей. Моя тётя была для меня и матерью, и подругой. Я могла доверить ей абсолютно любую тайну, любое своё переживание. Кроме той, что касалась гулей. Я, видимо, так никогда и не узнаю, была ли Ясуко в курсе всего, что со мной происходило во время и после эксперимента родителей, но я уверена на все сто процентов, что она всегда желала мне только лучшего. Ещё я не смогу поблагодарить Тоши за то, что в какой-то немыслимо короткий срок она стала самой лучшей подругой на свете. Понимала меня с полуслова, знала, что сказать в определённой ситуации. Всегда была полна оптимизма и веры в лучшее. А ещё она до смешного навивно полагала, что люди — невинные жертвы таких монстров, как она. Тоши, Тоши! Если бы я могла ей сказать, что настоящие монстры — это не гули, а как раз таки сами люди, убивающие друг друга десятками тысяч, но уже кричащих на каждой улице, если гули убивали двух-трех. И самое обидное, что мою смерть спишут на «безжалостных и безмозглых монстров», хотя на самом деле я стала жертвой собственных родителей, которым-то, по большому счёту, плевать на меня. Но практически физическую боль, сравнимую с той, что убивает меня, я испытываю из-за того, что уже никогда не смогу поцеловать Котаро, закрыться пальцами в его мягкую шевелюру, сказать ему о том, что он — лучшее, что со мной случалось. Я вынуждена смотреть на то, как самое любимое мною существо страдает из-за меня. Может быть, для общества в целом моя смерть лишь очередное печальное событие. Но для Бокуто это конец света.

×××

— Ей уже никак не помочь? — спрашиваю, уже зная ответ на свой вопрос. Слабый огонёк надежды ещё теплится в моём сердце, но, увы, такова реальность — моя любимая девушка умирает, а я ничего не могу сделать. Поэтому я ложусь в кровать рядом с Этсуко, и обнимаю её, чтобы она чувствовала, что я рядом, что я её не бросил. В рот попадают соленые слёзы, но я стараюсь не обращать на это внимание, лишь сильнее прижимая Э-чан к себе. — Ты же в лагерь со мной поехать обещала, Э-чан, — всхипываю я. В ответ лишь тяжёлое дыхание и еле слышный стук зубов. — А три дня назад решили съездить за город. Тошими выбежала из комнаты, пытаясь подавить всхлип. Куроо последовал за ней, будучи не в силах смотреть на это. — Ты же клялась мне. Так же не делается, Э-чан, обещания нужно сдерживать! Этсуко постепенно начала успокаиваться: тело уже не тряслось, дыхание выровнялось. Заглядываю в лицо девушки, и вижу на её губах усталую полуулыбку. — Прости, Котаро. Не верь мне больше на слово. Сердце остановилось — я больше не слышал его слабый стук. Этсуко Миякэ умерла. — Эй, ты чего? Уже никогда не сходит на волейбольный матч. — Э-чан, хватит валять дурака. Не поест с тетей в их любимом ресторане суши. — Ты же не можешь меня вот так бросить! Не встретит на крыше рассвет. — Этсуко! Не прогуляется по любимым улицам весной, когда только-только начинает цвести сакура. Больше ничего не будет. Она даже разлагаться начала раньше времени, о каком будущем, чёрт возьми, я мог думать? Глупый гуль. Прижимаю тело любимой девушки к себе, и даю полную волю слезам — мне уже все равно, как я выгляжу. Сейчас все кажется таким глупым и совершенно не важным по сравнению с тем, что моя милая Э-чан умерла. Одна только мысль об этом сводит с ума. Сам факт превращает меня в умалишенного. Я не рыдаю, я реву, как раненый зверь, не сдерживая себя, наплевав на все и всех; единственная, кем я доложил больше, чем всем остальным миром ушла, и уже никогда не вернётся. Осознание приходит постепенно: заполняет каждую клеточку поешо тела; медленно и мучительно, и в какой-то момент я даже думаю, что это пришла моя смерть. Однако понимаю, что это было бы слишком просто и идеально. Вдруг со стороны коридора доносится какой-то странный звук, будто бы кто-то со всей силы долбит в дверь. Мне хватает пары секунд, чтобы понять, что это действительно так. Слышу испуганный визг Тоши из кухни и ругань Тетсуро. Оба несутся в мою сторону, но мой друг забегает в свою комнату — там у нас лежит сумка, заранее собранная на такой случай; а через полторы секунды дверь в мою комнату открывается нараспашку, и в проёма появляется заплаканная Тошими. — Котаро, это голуби. Ноль реакции с моей стороны. — Котаро, ей уже не помочь. — Друг, нам нужно бежать! Эта мерзавка вывела на наш след ищеек! Я лишь крепче прижимаю к себе тело Этсуко, роняя на её уже весьма похолодевшее плечо несколько слезинок. — Бокуто, у нас очень мало времени! — не унимается Тоши. — ТАК ВАЛИТЕ ОТСЮДА ОБА!!! — всё-таки отвечаю брату с сестрой. Повисает молчание, а затем дверь слетает с петель, и в квартиру врываются несколько следователей CCG во главе с Фуджи Каямой собственной персоной. Слышу надрывное «Дурак», а затем Тетсуро, хватая Тошими на руки, выпрыгивает в окно, даже не оглядываясь в мою сторону. — Догнать их! — кричит предательница, и медленно, можно сказать помпезно, приближается к моей комнате. Я не оборачиваюсь в сторону девушки, лишь утыкаюсь носом в холодную шею Э-чан, и закрываю глаза. — Опоздала… — шепчет Фуджи, а затем говорит мне, и я слышу металл в девичьем голосе, — это все из-за вас, мразей. Если бы вы, мерзкие монстры, не существовали, Этсуко Миякэ была бы сейчас жива. Это ваша вина. — Нет. — Ваша, и ничья другая. Монстры делают монстров из людей. Такова наша защитная реакция. — Вы сами виноваты. — Нет, это ты виноват. Она умерла из-за тебя. Просто знай это. Эй, новичок, иди сюда. Здесь все проще простого… И пока Фуджи Каяма объясняет молодому следователю, стоя надо мной, таким образом унижая, куда лучше ударить, я шепчу единственное, что имеет значение в эту самую минуту: — Я люблю тебя, Этсуко.