Ожившая карта

У Гарри попросту не было сил. То есть силы, разумеется, были, равно как и желание от души проехаться пятерней по торчащей поблизости всклокоченной белокурой макушке, но морально он был опустошен, чего искренне желал и Драко. «Гиппогриф меня задери, — он в отчаянии запустил пятерню в волосы, — я бы и пальцем его не тронул, если бы знал, чем это обернется». Но Гарри прекрасно отдавал себе отчет, что лукавит. Лучшее место для Драко Малфоя — тюрьма, и лучше бы заново отстроить Азкабан, поскольку все иные места заключения для засранца слишком комфортны. Гарри бы лично протащил Малфоя за шиворот по мрачному коридору, втолкнул в старую, отсыревшую камеру, чтобы тот почувствовал себя униженным и, как подкошенный, грохнулся на серый стылый камень, непременно ободрав при этом локти и колени. Но дальше фантазия ломалась. Поначалу он яростно заносит над Драко Малфоем кулак, чтобы как следует приложить его в челюсть, но вдруг что-то неуловимо меняется, и вот уже он, не помня себя от желания, набрасывается на него сверху, распластывая на жестком полу и жадно приникая губами к белой шее и выступающим позвонкам. Для Гарри он, Драко Малфой, всегда был невероятным. Правда, по большей части невероятно раздражающим, но в те редкие дни, когда они не переругивались в школе, и напряжение между ними несколько притуплялось, Гарри словно бы видел истину. Малфой не был его тайным увлечением в Хогвартсе. Во всяком случае, осознанным. Для этого он слишком сильно бесил Гарри, порой ежечасно. Но на шестом курсе и во время войны что-то изменилось, Гарри присмотрелся к нему, повзрослевшему и посерьезневшему, и сделал для себя несколько любопытных, а подчас и болезненных открытий. Но контрольным ударом в голову для него оказались те недели, что они провели бок о бок. Странные, сладкие, сумасбродные, словно чудной сон, связавшие их поразительно сильно, при всей их богатой на конфликты истории. До этого они никогда так много не общались, но уйма совместных уроков, трапез и школьных праздников позволила им составить довольно точное представление друг о друге. Ныне для Гарри многое подтвердилось. Еще в Хогвартсе он с наибольшей вероятностью назвал бы Драко Малфоя «неоднозначным», если захотел бы описать его беспристрастно. Да, определенно, Драко был именно таким, созданным, казалось, из сплошных острых углов и слишком сильно отличающимся от всех, кто окружал самого Гарри. Все детство и юность Драко вел себя заносчиво, чем неприятно напоминал Дадли, но в то же время ему нельзя было отказать в сообразительности и харизме, и он, в отличие от кузена, не подпускал к себе никого достаточно близко, чтобы назвать настоящим другом. Громилы Крэбб и Гойл, что таскались с ним на манер охраны, вряд ли годились в понимающие товарищи, и он коротал время то с Паркинсон, то с Ноттом, но это походило на подчеркнуто приятельские отношения. У самого Гарри похожие отношения сложились с Дином, Симусом и Парвати. Они до сих пор частенько встречались вечерами, засиживались допоздна в пабе и пропускали за болтовней по паре пинт, но до безусловной дружбы это не дотягивало. Гарри знал, что после окончания Хогварта со своего курса Драко поддерживал устойчивую связь только с Пэнси Паркинсон, которая, уяснив, что со школьной любовью ей ничего не светит, стала для него кем-то вроде наперсницы. Гарри видел ее месяц назад в мэноре и поразился, сколь сильно она изменилась. Во всяком случае, не плевалась в его сторону, а с готовностью ответила на приветствие, рассказала какую-то необременительную историю и все время поглядывала на него исподтишка, с любопытством, так что у Драко из-за ее поведения даже щеки порозовели. Гарри тогда пришло в голову, что она, должно быть, догадалась о них уже довольно давно, возможно, даже раньше, чем они сами. Смешно вспоминать, но предпосылки к их сближению были настолько очевидны, что даже сокурсники в Хогвартсе не раз посмеивались на их счет, правда, не слишком откровенно, опасаясь попасть под горячую руку виновникам своих острот. И все же до жуткого случая в Выручай-комнате Гарри всерьез не рассматривал их отношения иначе, чем набившее оскомину соперничество. Хотя прекрасно отдавал себе отчет, что уж слишком часто заглядывается на Драко на совместных уроках, когда следовало бы сконцентрироваться на учебе. Но он смотрел. Смотрел и не мог оторваться. Внешность Драко нельзя было назвать однозначно красивой, слишком необычной она была, но притягательной — уж точно. Светлые, как лен, волосы. Бледная, точно молоко, кожа. Поразительные серые глаза, все равно что ключевая вода. Но больше всего Гарри привлекали его губы, красиво очерченные, всегда яркие, будто он пригубил вина, и до которых хотелось дотронуться, провести по ним большим пальцем и затем языком. Дышать в них и ревностно гадать, отчего они такие яркие, не иначе кто-то посмел прильнуть к ним за минуту до этого, пока сам Гарри терзался сомнениями и всего лишь издалека смотрел, смотрел, смотрел, но не решался. Даже сейчас, в тусклом свете волшебных огней, в своем безразмерном, явно с чужого плеча свитере, и с отпечатком многодневной усталости на лице, Малфой был потрясающим. Во всяком случае, для Гарри. У него прямо-таки руки горели, до самых кончиков пальцев, от первобытного инстинкта то ли придушить подонка и ко всем чертям скинуть с обрыва, то ли, напротив, удержать, оттащить в сторону, скрутить и поиметь немедля, да так, чтобы он скулил и беспрестанно повторял его имя, запрокинув в слепом дурмане голову. И при этом дышал так быстро и надрывно, что у Гарри просто-напросто помутилось бы в голове от возбуждения и надсадных криков, исторгнутых этим потрясающим, ярким, влажным ртом. Честное слово, еще день назад Гарри действительно был готов его прикончить. В нем скопилось столько злости, что если бы Воландеморту удалось каким-то образом воскреснуть, Гарри сходу бы загнал его обратно в могилу, в перерыве между яростной рефлексией. Он готов был выть от гнева, потому что, вопреки ядовитым словам Малфоя «о складном дельце», складным оно никогда не было. Гарри желал провалиться под землю и себе, и Малфою, и его мудаку родственничку — благо, он уже там, — и главному аврору, и десятку бестолковых невыразимцев. Вместе они наворотили столько дел, что отмыться уже не получится. Когда Ожившая карта, дьявольски опасное, с большим трудом, через бесконечные обыски и стычки, добытое оружие, несмотря на возражения Гарри, отошла к рохле Чжану, а последовавшие за этим события трансформировались в кровавый кошмар, обстановка накалилась до предела. Почти весь Аврорат занял сторону Гарри, и уязвленный глава не нашел ничего лучше, чем упечь его с дисциплинарным наказанием за решетку, в отчаянных попытках удержать авторитет. Но старый хрыч подписал себе этим приговор. Гнев министра Кингсли оказался такой силы, что он безжалостно проредил штат. Когда Гарри вышел на свободу, он был приятно удивлен отсутствием некоторых одиозных лиц. Вот только пострадавших от их халатности было не вернуть. Драко знал эту историю. Что-то Гарри сам ему рассказал, что-то он почерпнул в его мыслях перед побегом. Но сейчас Драко не оставлял попыток позлословить на этот счет, словно в глубине души его забавляло произошедшее. Гарри старался гнать эти мысли прочь, убеждая себя, что это чересчур, Драко Малфой не тянет на хладнокровного маньяка. Но Гарри и раньше избегал версии его вины. Не верил, что это он распечатал Карту. Ему тоже казалось это чересчур. А вот как все обернулось. Быть может, опрометчиво, но Гарри, несмотря на все сложности, выпавшие на их долю после возрождения Воландеморта, никогда не считал Малфоя потенциальным убийцей. Пакостным, самовлюбленным засранцем — да. Но не более. Он не был готов утверждать, что поселило в нем такую уверенность. Трагический эпизод с убийством профессора Дамблдора, когда Малфой растерянно опустил палочку, не в силах довершить начатое, или то, что он не сдал его и Гермиону безумной суке Лестрейндж, когда егеря притащили их в поместье. Гарри расценивал это достаточным проявлением человечности, но теперь это казалось обыкновенной трусостью и нежеланием марать руки. Впрочем, руки он все же замарал. Гарри до сих пор трясло от этой мысли. Подумать только, после смерти Альбера они виделись едва ли не каждый день, и все это время Малфой не считал зазорным трахаться с тем, кто должен вынести ему смертный приговор, и чьего товарища он прикончил. Кому врал в лицо каждый день, скрывая отвратительную правду и ничуть от этого не робея. — А ты знаешь, отчего мне больно? — подражая его интонации, членораздельно проговорил Гарри, позволяя напряженным пальцам сползти чуть ниже и надавить на область сердца. — Я до последнего, мать твою, надеялся, что ты не связан с Картой. Даже когда понял, что это ты убил Денниса. Его голос все-таки дрогнул на середине фразы. Вот зараза. Вообще-то Гарри не собирался исповедоваться. По его мнению, он и так сказал достаточно. В его планы входило лишь грубо ткнуть Малфоя носом в пропасть и угрозами выбить у него признание. Он хотел, чтобы мерзавец вслух заявил о содеянном и пересказал факты, глядя ему в глаза. Гарри желал услышать это лично, чтобы окончательно избавиться от глупых иллюзий. Но ему было тошно от самого себя, потому что все шло совсем не так, как он планировал, и внутри него словно бы разливалась болезненная пустота, и хотелось рычать как раненое чудовище. Как бы он ни пытался ненавидеть Драко, у него попросту рука не поднималась бесстрастно выбить из него признание. Зато она поднималась для другого. Это воистину психоз, но Гарри готов был хоть весь чертов лес обратить в щепки, лишь бы унять потребность хватать, трогать, трепать Драко Малфоя как своенравное животное, запустить пальцы в его отросшие волосы, лишь бы они оказались ближе друг к другу. — О Мерлин, — закусив побледневшие, бескровные губы, Драко уставился прямо перед собой. — Так ты сразу понял, что это я? Понял, но промолчал? — Боже, Малфой, он пытал тебя, — из какой-то извращенной иронии пальцы Гарри еще сильнее впились ему в грудь, наверняка доставляя мучение, но Драко не шелохнулся. — Ты считал его перебежчиком и врагом, который собирался убить тебя и твою мать. Это была месть, несчастный случай, шоковая реакция, — он сглотнул. — Во всяком случае, так я объяснил себе произошедшее. Как думаешь, в Аврорате меня назвали бы предателем? Драко поежился, но ничего не ответил. У него на виске забилась венка. Гарри зябко передернулся. Нет, он не настолько идиот, чтобы вовремя не разгадать вину Драко, но он сознательно закрывал на это глаза, чтобы не думать, забыть, не анализировать и просто быть рядом. Это не вязалось ни с одним из принципов, в которые он верил. Не спрягалось с понятиями чести, здравомыслия и справедливости. Но ему настолько хорошо удалось обмануть себя и утихомирить совесть, что даже сейчас внутри него звучал лицемерный голос: «Виновен лишь отчасти. Он оказался вынужден. Драко, он… Он, он, он… Черт побери! Да как это вообще возможно?!» Малфой по-прежнему не двигался, будто парализованный, и Гарри нетерпеливо встряхнул его, ослабляя хватку, и с удивлением отмечая, как судорожно, оказывается, вцепился в Драко. Расслабленную кисть нещадно заломило. В звенящей тишине леса отрывисто каркнул ворон, и тут же в чаще, где-то далеко, раздался протяжный вой. Повинуясь волновому эффекту, за считанные минуты лес словно бы ожил и наполнился характерными звуками — что-то зашуршало, засвистело и застучало, вступая в ночную перекличку. Гарри огляделся, припоминая, что за живность водится в лесу и стоит ли им ожидать встречи с опасными тварями. Это не выглядело проблемой, они бы на раз справились и с обычном волком, и с оборотнем, однако Драко почему-то беспокойно переступил с ноги на ногу, как если бы не на шутку разволновался. Гарри озадаченно на него покосился. Он помнил, что Драко боялся в детстве Запретного леса. У него остался этот страх? Зачем тогда он потащил Гарри в чащу? Но Драко беспокоился вовсе не о диких животных. — Подумать только, ты спустил мне это, — Драко прерывисто вздохнул. — Аврорат. Твои друзья. Мы обманули их всех. Он уперся взглядом в землю. Фигура — напряженная, как натянутая тетива. — Что? — Гарри непонимающе нахмурился. — Ты действительно меня любишь. Драко резко к нему обернулся, оказавшись спиной к обрыву. Он схватил его за рукав толстовки, не давая отодвинуться. Движение вышло нервным и решительным. Гарри растерянно уставился на его сжатые пальцы. Мерлин, зачем?.. Он ведь не собирался вырываться. — Вот так, — на выдохе, невпопад сказал Драко. — Гарри Поттер. Его голос причудливо смешался с певучей трелью лесной сойки. Гарри медленно расправил плечи. Кончики пальцев враз закололо тысячей холодных иголочек, а воздух в лесу, напротив, стал неправдоподобно горячим. Вот черт. Его щеки наверняка полыхали сейчас так, будто ему снова пятнадцать, и его прилюдно обличили в чем-то постыдном. Гарри припомнился декабрьский визит в мэнор, когда рядом с ними даже чашки звенели от витавшего в воздухе напряжения, и как в оглушительной тишине прозвучали прерывистые слова Драко: «Ты, ты… ты не можешь меня любить!». Тогда он был шокирован собственным открытием, не верил в то, что говорит, а в этот раз в его голосе не прозвучало ни толики сомнения. Мантикора его задери. Что это? Ответное признание? Завуалированная просьба? Или Драко пришел к выводу, что, если Гарри закрыл ради него глаза на преступление, отныне из него можно вить что угодно? — Драко, Драко… Такой самоуверенный? Гарри словно бы невзначай коснулся его бедра коленом. Ярость никуда не делась, он не намеревался облегчать Драко задачу, покуда тот подбирал слова, опасаясь, что любое неосторожное замечание станет ему гарантом путевки в пропасть. И только всполошенное сердце, стучащее в лесной тиши предательски громко, выдавало, как сильно его встревожило услышанное. Да, черт возьми. Да. Он попросту сошел с ума из-за этого подонка. — Да, Поттер, — эхом вторил ему Драко. Он увернулся от покачивающейся у его лица дубовой ветки. — Иначе зачем ты помчался за мной в Данию? У тебя есть уйма подстилок, чтобы их трахать. Но тебе нужно другое, — он издевательски осклабился. — Ну же, скажи. Скучаешь? Маловато яда. Гарри заставил себя ни в коем случае не отводить взгляд. И тут же попался в ловушку собственной расчетливости. Удивительные серые, совершенно волчьи глаза Малфоя завораживали похлеще Империуса. Цвет, как горный родник. И только темная радужка неизменно придавала им жесткость. Гарри это чертовски нравилось. Было в этом нечто такое, что закипала кровь. — Ни одна подстилка так не трахалась, — он почти ласково обхватил Драко ладонью за шею и коснулся большим пальцем адамова яблока: — И, вообще-то, я намеревался тебя прикончить. Пусть знает. Он и правда хотел приложить Малфоя со всей силы виском о землю, и лишь повисшая на его руке испуганная Джинни, твердящая, как заведенная, что не отпустит и что Гарри надо остановиться и прийти в себя, удержала его от чего-то страшного. Драко благополучно затерялся среди каминов. Гарри упустил его, да и плевать. Все к лучшему. Наверное, отразилось во взгляде Гарри нечто такое… темное и предупреждающее, что Драко вдруг дернулся и попытался отступить. Отшагнул назад, толком не подумав, и Гарри пришлось покрепче ухватить его за верткую шею, чтобы сдуру не пятился к обрыву. Но все произошло слишком быстро. Нога Драко чиркнула по самому краю — и вдруг соскользнула. Это было очень странно, когда оба почувствовали, что сила притяжения неумолимо тянет их вниз, в сумрачную пропасть. Думать не было времени, и Гарри лишь каким-то чудом удалось схватиться за длинную, гибкую ветку, которую Драко все это время старательно от себя отпихивал. Рука проехалась по неровной поверхности. Гарри содрал с ветки мелкие сучки, содрал о них до крови кожу, но, к собственному ужасу, не сумел удержаться. Тогда он в последнем отчаянном рывке изо всех сил подался назад, чтобы буквально вытолкнуть их из пропасти. Но двое — это слишком много, слишком тяжело для судорожной попытки. Тело сковало от озноба, когда он понял, что их затягивает в пропасть.